Зеркало в комнате номер семь на цокольном этаже не умело лгать. Оно было слишком старым, покрытым мутной патиной и сеткой глубоких трещин, те безжалостно рассекали моё новое отражение на три неровные части. В одной — бледная шея и линия ключиц, обтянутые тяжелым, темно-изумрудным шелком. В другой — лицо, на которое Вероника Грызова сегодня утром, кривя тонкие губы, наложила плотный слой дорогого тона. В третьей — синие глаза. Огромные, пустые. Два колодца, со дна которых на меня смотрело чужое, выжженное дотла существо.
Шелк платья, которое Саня Финч достал из закрытых запасов своей матери, пах чужим миром. Хвоей, дорогим стиральным порошком и сытым, ленивым спокойствием. Ткань слегка колола кожу на спине, будто напоминала: ты здесь временно, поломойка. Тебя элементарно завернули в красив
