Правила элиты

Глава 2

Старенький катафалк, дребезжа ржавыми болтами, увозил свёрток из простыней — всё, что осталось от мамы. В крематорий. Для таких бедных, как мы, только огонь — быстрый, безликий, равнодушный.

Я стояла посреди улицы помойки, где ветхие щиты из фанеры и жести притворялись домами. Порванные провода свисали с опор, словно вспоротые внутренности огромного механизма. Отхожие места жались к жилищам, а кучи мусора разлагались под палящим солнцем, распространяя тошнотворное зловоние.

Фавелы всегда одинаковы: бетонная серость, нищета, теснота, безысходность. Каждый день — изнурительная борьба за крохи жизни. Смерть здесь — не трагедия, а рутинная строчка в бесконечном списке потерь. Она приходит, просто приходит, оставляя после себя лишь холодную пустоту.

Машина скрылась за поворотом, растворилась в клубах пыли. Что‑то внутри меня умерло вместе с ней — угасло, без крика, как тухнет свеча на ветру.

Воздух пропитался горечью и отчаянием.

Ветер, словно бездомный бродяга, гонял по улице обрывки газет и пластиковые пакеты. Я тягостно обернулась к своей лачуге — теперь это мой единственный дом. Стены, сколоченные из обломков, крыша, держащаяся на честном слове, окно без стекла. Здесь, среди грязи и развалин, мне предстояло научиться жить заново.

Зашла в дом — если это убогое пристанище ещё можно было так назвать. Замерла на пороге, глядя на комнату так, словно видела её впервые.

Грязь покрывала всё: пол, стены, скудную утварь. По углам громоздились горы мусора, пустые бутылки валялись среди обрывков газет и тряпья. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахом затхлости и безысходности. Это был не дом — бомжатник, свинарник, последнее пристанище отчаявшихся.

В комнате не было никаких удобств — только голые стены, хлипкая мебель и кровать. Та самая кровать, где совсем недавно лежала моя мама. Я шаркая подошла, провела рукой по жёсткому матрасу. Теперь это моя кровать. Моя постель. Моя жизнь.

Тишину разорвал настойчивый стук в дверь. Затем — шелест шагов, невнятное бормотание. Пьяный голос, растягивая слова, проскрипел:

— Крис… Открывай, детка. Я знаю, ты там…

Кто-то скребся в дверь, будто загнанный зверь, повторяя одни и те же фразы, перемежая их угрозами и грязными обещаниями. Каждый звук отдавался в моей голове молотом.

В страхе я отступала назад, затем ещё и ещё, пока не оказалась в узком пространстве за кроватью. Прижалась спиной к холодной стене, обхватила себя руками, пытаясь стать невидимой. Закрыла глаза, но это не помогло — голос проникал сквозь веки, сквозь кожу, в самую душу.

Закусила губу до крови, чтобы не закричать. Внутри что‑то надломилось — от страха, беззвучно, как сухие ветви под ногой. Хруст, слом и больше не чувствовалось ни страха, ни гнева, ни боли.

Только пустота.

Холодная, бездонная душевная пустошь, которая поглотила всё: воспоминания, надежды, саму мою сущность.

ПУСТОТА…

Стук становился всё яростнее, голос — всё громче.

А для меня это уже был не более чем фоновый шум, далёкий и бессмысленный. Я сидела, сжавшись в комок, и смотрела в одну точку, где на стене танцевали тени от уличного высохшего дерева.

Мир сузился до одного угла, до точечного мгновения.

Больше не было ни прошлого, ни будущего — только здесь и сейчас.

Только я и черная пустота, ставшая моей новой оболочкой.

…..

Я сидела на полу, прижавшись к холодной стене, когда скрипнула дверь. В проёме возникла тётя Клава — грузная, с жёстким взглядом и складками у рта, будто высеченными из камня.

— Вставай, — велела она, не тратя слов на приветствия. — Хватит сопли разводить.

Я не пошевелилась.

Зачем?

Внутри всё онемело, будто затянуло ледяной коркой.

Тётя шагнула ближе, шумно выдохнула — из её рта вырвался пар, будто она выдохнула всю горечь всего мира.

— Если хочешь сохранить стипендию, дурёха, вставай. Тебе придётся делать то, что делала мать. Думаешь, ей нравилось? Ха! Жизнь — она как этот цветок…

Она ткнула пальцем в угол, где на куче мусора пробивался бледный росток — то ли одуванчик, то ли сорняк.

— Растёт сквозь дерьмо, а всё равно тянется к свету. Только вот света‑то и нет.

Я посмотрела на цветок. На секунду показалось, что он даже качнулся, словно маня меня за собой. Но тут же увял под взглядом тёти.

Слова падали, как камни.

Я подняла глаза:

— Я… не могу. Беременность же?

Она усмехнулась — сухо, без тени тепла:

— Научу, как этого избежать. Есть способы. Грязные, опасные, но рабочие.

Затем опустилась на корточки напротив меня, схватила за подбородок, заставила смотреть в глаза:

— Прекрати! Думаешь, твоя мать мечтала о такой жизни? Думаешь, ей нравилось? Но когда жрать стало нечего, а в кармане ни гроша, мечты быстро испаряются. Ты либо ломаешься, либо приспосабливаешься. Поняла?

Я вздрогнула, но рука не ослабила хватку:

— Смотри на меня. Ты уже сломалась — вчера, сегодня, прямо сейчас. Но если хочешь выжить, придётся собрать осколки и сделать из них броню. Иначе тебя сметут, растопчут, и никто даже не вспомнит, как тебя звали.

Она отпустила меня, выпрямилась:

— Через час придёт клиент. Не тот же, что стучался. Откроешь дверь, улыбнёшься и сделаешь, как скажет. Или потеряешь и стипендию, и крышу над головой. Решай. Это важный клиент. Тебе нельзя его потерять.

Тётя направилась к выходу, но на пороге обернулась:

— И да… забудь про «нельзя» и «не хочу». Больше эти слова не работают.

Дверь хлопнула.

В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов и далёким шумом улицы.

Глаза сами закрылись, от чувства, как внутри что‑то окончательно трескается, рассыпается в пыль.

Прах…

Я знала: когда часы пробьют нужный час, мне придётся встать.

Открыть дверь.

Улыбнуться и...

Перестать быть собой.

Словно улитка медленно подползла к зеркалу — треснувшему, заляпанному, с паутиной трещин, рассекающих отражение на осколки. В его мутной поверхности мелькнуло лицо: русые волосы, бледные щёки, глаза — два тёмных колодца, в которых тонуло что‑то неуловимое, прежде бывшее мной.

Кто я?

Кто‑то назовёт красивой — мягкие черты, тонкая шея, взгляд, в котором ещё теплится что‑то живое.

Кто‑то — тупой: ведь только глупая не сумела бы уберечь то немногое, что имела.

Кто‑то просто пройдёт мимо, не заметив.

Я всматривалась в пугающее отражение, пытаясь ухватить нить, связать разрозненные куски в единое «я». Мутный образ расплывался, ускользал, как вода между пальцев.

В ванной шуршали крысы — то за плинтусом, то в углу, где скопились обрывки газет и грязная ветошь. Из щели под раковиной выглянул усатый силуэт таракана, замер, будто оценивая сколько во мне жизни, скользнул обратно во тьму.

Значит – еще есть…

Запах сырости, гнили, немытого тела. Холод стен.

Тишина, которую разорвал стук в дверь.

Строгий.

Настойчивый.

Я вздрогнула, оторвалась от зеркала. Взгляд метнулся к двери, потом обратно — на испуганное отражение. В глазах — ни слёз, ни страха. Только пустота, которую уже нечем заполнить.

Сердце рвануло из груди, ладони вспотели, застыв, я не двинулась с места.

Стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и слушала, как стучит кто-то дверь, как и становится всё громче, всё сердитее.

«Ты должна выжить», — прозвучало внутри. Не мой голос. Голос матери. Тёти Клавы. Голоса улиц.

Выжить.

Значит — перестать быть собой.

Я закрыла глаза.

Вдохнула.

Выдохнула.

И шагнула к двери.