Правила элиты

Глава 5

Меня нашла тётя Клава. Не раздумывая, она бросилась к моей неподвижной фигуре, выброшенной на улицу арендатором. Тут все так поступали. Труп он и на улице труп…

Мозолистые руки тёти Клавы с неожиданной нежностью коснулись моей холодной щеки. Она упала на колени на битый кирпич, пальцы уже проверяли пульс на шее. Слабый, нитевидный, но он был.

— Держись, держись, солнышко. Тётя Клава здесь, — прошептала она хрипло.

Её взгляд метнулся по сторонам — выискивал опасность. Следы на земле: не только от падения, но и от чьих‑то ботинок. Крупных, мужских. Сжав губы, она быстро, но аккуратно завернула меня в свой потрёпанный платок, стараясь не задеть ничего. Вдруг травма или что-то еще. Потом, с тихим стоном, подхватила на руки, прижав к груди.

С неожиданной силой для своего возраста потащила меня в свою лачугу. Доски скрипели под ногами, пыль поднималась в воздух. Но её взгляд оставался твёрдым.

Лачуга оказалась тесным помещением, где пахло сушёными травами и дымом от очага. В углу стоял старый сундук, на столе — глиняные горшочки. Несколько потрёпанных книг лежали рядом.

Осторожно уложив меня на топчан, тётя Клава зажгла масляную лампу. Дрожащий свет выхватил моё бледное лицо. Она не теряла ни секунды. Её руки, узловатые от артрита, двигались с поразительной ловкостью.

— Кости целы, слава Богу… А это что за дрянь в тебя вкололи? — бормотала она, ощупывая мою голову и шею, а потом руки и таз.

Её нос уловил химический запах от места укола на животе. Быстро повернувшись к полкам со склянками и пучками трав, она начала что‑то искать. В глазах — не паника, а холодная ярость. Прямо злость. Будто точно знала, что в меня вколол приходивший «клиент».

— Ой, горе‑то какое накрыло… Дети‑то невинны, а за отцовские грехи платят. Где ж её найти, справедливость‑то? Поди, только в мире ином увидим…

Первые сутки прошли в ожидании. Я лежала без сознания, дыхание — едва уловимое. Тётя Клава сидела рядом, шептала молитвы, прикладывала ко лбу влажную тряпку. Её лицо было напряжено, но в глазах горела решимость.

На вторые сутки я застонала. Тётя Клава приподняла мою голову, дала отвар. Горькая жидкость с трудом прошла в пересохшее горло. Я вздрагивала от каждого глотка, но так и не пришла в себя. Она продолжала: молитвы, компрессы, отвары. Веки тяжелели от усталости.

Третий день. Свет лампы выхватил мои зрачки, фокусирующиеся на потолке. Тётя Клава, дремавшая в кресле, вздрогнула и оказалась рядом. Её рука легла на мой лоб.

— Ой, родненькая, проснулась, слава тебе… — шепчет, голос дрожит. — Не шевелись, дитятко. Глоточек сделай, ну…

Она поднесла деревянную чашку с отваром — на этот раз менее горьким, с медовыми нотками. Пальцы мягко массировали моё запястье, ощущая пульс.

— Ну‑ну, думала, конец тебе? А я ж говорила: трава да молитва — они сильней всякой хвори. Вот и доказалася правда‑то… — и улыбнулась, морщинки вокруг глаз собрались лучиками.

Я попыталась что‑то сказать, но голос оказался хриплым. Тётя Клава накрыла меня одеялом.

— Отдыхай. Силы ещё понадобятся.

Комната наполнилась светом заходящего солнца. Тётя Клава села рядом, продолжила шептать молитвы — теперь уже для выздоровления.

Спустя дни я наконец почувствовала силы покинуть лачугу. Но радость сменилась тревогой: тётя Клава мрачно сообщила, что местный врач побывал у неё.

— Вот что врач поведал, милая… Укол тот злой — он, выходит, всё внутри тебя исковеркал, детородную силу отнял. — Говорила тихо, с придыханием, голос срывался, в глазах — безмерная жалость.

Я замерла. Слова эхом отдавались в голове, пронзая душу. Репродуктивная система… разрушена… Конец всех надежд.

— Как… как это возможно? — прошептала я. Руки задрожали, в горле встал ком.

Лачуга сжалась до размеров клетки. Воздух стал густым и удушающим. Тётя Клава стояла, ссутулившись, взгляд прикован к трещине на полу.

— Не просто отрава, милая, нет… Это, вишь ты, такое зелье — оно не убивает, а калечит на веки. — Голос звучал сухо, но с глухой болью. Она подошла, тяжело опустилась на табурет, взяла мою руку своими узловатыми пальцами. — Доктор‑то… он про такие снадобья ведает. Их пускают в ход те, кто не смерти ищет, а хочет жизнь человеку исковеркать. Пример подать, чтоб другим неповадно было…

Я закрыла глаза. В воображении — картины будущего, теперь мрачного и бессмысленного. Вспомнила тот день, инъекцию.

Слёзы прокатились по щекам, но не упали. Я сглотнула их вместе с комом отчаяния, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль заземляла.

Тётя Клава наблюдала за этой внутренней битвой. В её глазах вспыхнуло одобрение. Она видела не сломленного ребёнка, а закаляющуюся сталь.

— Хорошо, — мой голос прозвучал тихо, почти без дрожи. С трудом открыла глаза, и в них горел холодный огонь. — Тогда скажи мне всё, что знает врач. И всё, что знаешь ты. Про тех, кто использует такие препараты.

Я поднялась, игнорируя слабость. Они отняли одно будущее. Ладно.

— Значит, я построю другое. И начну с того, что найду их. Того, кто сделал это.

Тётя Клава медленно кивнула. Её лицо стало похоже на старую карту, на которой начертан путь через опасные земли. Она подошла к очагу, помешала угли. Свет пламени отразился в её глазах.

— Доктор‑то боится, сердешный… Назвал только одно словечко — «Фармакон». Да не фирма это, нет. Сеть подпольная, вишь ты. Лаборатории тайные, где варят зелье поганое — на заказ, для калечения. Чтоб стращать людей, чтоб наказывать, чтоб «исправлять» тех, кто им не по нраву… — Она выпрямилась, голос стал твёрже. — Тот, кто тебя нашёл, — не простой разбойник был. Курьер он, исполнитель. А «Гадюка» — это их знак, печать. Оружие, чтоб чисть творить…

Она достала из складок одежды смятый листок с адресом — район доков, заброшенный складской комплекс.

— Он сказывал, что порой там чужаков замечают. Людишки в одёжке дорогой, да неприметной. А глаза‑то у них — холодные, мёртвые… Коль решишься пойти — не справедливости там искать станешь. Войны искать будешь. А оружия‑то у тебя и нету, окромя этой ярости, что в груди горит…

Я не ответила, сжала кулаки.

— Понимаешь, ты никто. А у них столько власти, они убьют тебя, — сказала онаа. — Так что… забудь, иди на завод, живи. Жизнь сама по себе хорошая штука.

Слёзы выступили на глазах, но теперь от ярости — горячей, обжигающей. Я отвернулась, чтобы она не видела гримасу боли и гнева.

— Жить? — мой голос сорвался на шёпот. — Жить с этим? С пустотой внутри, которую они оставили? С мыслью, что они где‑то там, и могут сделать это с другой? Это не жизнь, понимаешь. Это ожидание конца.

Я резко повернулась. По щекам текли слёзы, но глаза горели.

— Ты права. Я никто. У меня нет имени, нет силы, нет будущего, которое они не отняли. — Я сделала шаг вперёд, моя тень вытянулась по стене. — Но у меня есть это. Ярость. И адрес. И этого… этого пока хватит.