Правила элиты

Глава 4

Ни живая, ни мёртвая я улеглась на кровать — скрипучие пружины отозвались жалостным стоном. Матрас провис под моим весом, обнажая рёбра старой конструкции. Я чувствовала, как холодный воздух касается разгорячённой кожи, как мурашки бегут по рукам и ногам.

Несколько секунд — всего миг — я видела, как у него заиграли желваки. Едва уловимый кивок, будто он принял какое‑то решение. И карих глазах мелькнул интерес — слабый, почти эфемерный, но достаточно явный, чтобы я вздрогнула.

Или мне показалось?

В этом человеке всё казалось зыбким, обманчивым, как отражение в мутной воде.

— Раздвинь ноги. Руки над головой, — голос звучал приказным тоном, без эмоций, но от этого команды казались ещё более властными.

Я подчинилась.

Тело двигалось словно чужое, послушное чужой воле.

В голове опять же ни одной мысли, только гулкий стук сердца и ледяной страх, сковывающий внутренности.

Он смотрел.

Внимательно, изучающе. Его взгляд скользнул по моему телу, словно запоминал что-то важное или сравнивая, вскрывая каждую деталь.

Мама с сожалением всегда говорила, что я хоть и красива хрупкой, незащищённой красотой, которую легко сломать. Здесь она абсолютно бесполезна. Тонкие черты лица, чуть заострённый подбородок, большие глаза — синии, как два омута, в которых тонуло всё живое. Кожа — бледная, почти прозрачная, с лёгким румянцем на скулах. Волосы — русые, с медным отливом, разметались по подушке, как спутанная пряжа. Ничего из этого в фавелах не ценилось…

Моё тело — стройное, с мягкими изгибами, ещё не тронутое временем. Узкие плечи, изящная линия шеи, хрупкие ключицы. Грудь — небольшая, с розовыми сосками, которые напряглись от холода и страха. Тонкая талия, плавный переход к бёдрам, стройные ноги с аккуратными лодыжками.

Как красота цветка в снежную бурю — нежная, уязвимая, обречённая.

В каждом моем движении читалась растерянность, в каждом вдохе — страх.

Я пыталась взять себя в руки, но пальцы дрожали, а мысли путались.

Внезапно я осознала: мы не договорилась о цене. Хотела было заговорить, но слова застряли в горле.

Мужской взгляд — холодный, оценивающий — пригвоздил меня к месту.

На меня никто никогда так не смотрел.

Холодно. Пожирающее. Молча. Бесстрастно.

Как будто я была не человеком, а объектом — красивым, но лишённым воли.

В комнате пахло пылью, старым деревом и чем‑то ещё — острым, тревожным, как запах приближающейся грозы. Часы на стене тикали, отсчитывая мгновения моего унижения.

Он достал наручники. Металл блеснул в тусклом свете, издав короткий, почти музыкальный звон — будто последний аккорд моей свободы.

Я почувствовала запах его парфюма: что‑то хвойное, чистое, как снег в горах, о которых я читала в старых книгах. Богатый аромат ударил в нос, смешавшись с вонью сырости и моего отчаяния.

«Почему именно я?» — пронеслось в голове.

Странный вопрос я задавала себе с детства: когда мать пропадала на работе, когда соседи плевали мне вслед, когда тётя Клава впервые отвела меня в ту комнату.

Щёлкнул замок.

Моё запястье оказалось прижато к спинке кровати. Холод металла пробрался под кожу, словно змея.

И в голове случилось затмение.

От страха. От отчаянья. От горя… тело заметалось, я заскулила, рванулась, пытаясь освободиться. Забилась в отчаянной борьбе душе.

Мужчина тут же легко прижал меня своим весом, заблокировал движения, навалившись сверху.

Я верещала, извивалась, потом замерла.

И — совершенно неожиданно — прижалась к его губам.

Просто прижалась.

Вдохнула аромат дорогого парфюма, открыла глаза, переполненные слезами. Всхлипнула и вздрогнула.

Он смотрел – глаза в глаза.

Его лицо было так близко, что я могла разглядеть каждую черточку: мельчайшие крапинки в карий радужке, тонкую морщинку у переносицы, лёгкий блеск на губах.

Он пах лесом, чем‑то острым, мужским, чистым.

И явно был удивлён.

Внезапная ласка во мне взорвала плотину сдерживаемого напряжения.

Его удивление сменилось мгновенным, животным откликом.

Мужские губы, сначала застигнутые врасплох, ответили жарким, влажным натиском.

Он углубил этот поцелуй, язык грубо вторгся в мой рот, вкушая смесь соли от слёз и моего собственного, сладковатого привкуса. Его вес, всё ещё прижимающий меня, стал не просто удержанием, а утверждением власти и желания.

— Ты сама захотела, — прохрипел прямо в мои губы, дыхание горячее и прерывистое. — Перестань играть.

Свободной рукой, он не сдерживаясь, словно исследуя, грубо скользнул по моему боку, трогая через ткань. Шершавые подушечки пальцев впились в обнажённую кожу талии, заставив меня вздрогнуть от удара чистого, нефильтрованного вожделения. Он хотел! Прижал бёдрами мои ноги, и я почувствовала твёрдый, недвусмысленный намёк его возбуждения сквозь слои одежды, давящий на самое уязвимое место.

В мгновение я оказалась под ним — не полностью придавленная, но безоговорочно захваченная. Он контролировал мои движения, но в следующий миг его контроль дал сбой. Мой ответный поцелуй, моя внезапная покорность сбили с толку.

Он растерялся — впервые за весь вечер.

Внутри него что‑то дрогнуло. Желание, до этого сдержанное, холодное, вдруг вспыхнуло ярче, обожгло изнутри. Он хотел меня — точнее, захотел. Не как объект, не как вещь, а как женщину, живую, дрожащую, противоречивую.

Мой шёпот прорвался сквозь тишину:

— Пожалуйста…

Я и сама не знала, о какой милости прошу. О пощаде? О продолжении? О чём‑то ещё, невысказанном, неясном даже мне самой?

Мужчина замер.

Скользнул вымораживающим взглядом по лицу — по влажным ресницам, по дрожащим губам, по слезе, стекающей к виску. В карих глазах мелькнуло что‑то новое — не холод, не расчёт, а проблеск живого, человеческого.

Удивление?

Понимание?

Я не знаю…

Его жёсткость растворилась в этом одном слове, произнесённом на грани рыдания. Он оторвался от моих губ, дыхание у него было тяжёлым и неровным. Взгляд, такой пронзительный и расчётливый, теперь блуждал по моему лицу, читая каждую эмоцию, каждую дрожь. Его большой палец грубо, но с неожиданной нежностью стёр слезу с моего виска.

Бёдра всё ещё прижимали меня, но давление изменилось. Оно было не просто сковывающим, а… вопрошающим. Он медленно, почти нерешительно, провёл рукой от моей талии вверх, по рёбрам, ладонь скользнула под ткань бюстгальтера, чтобы грубо, властно обхватить грудь. Провёл по соску, уже твёрдому и чувствительному, заставив меня выгнуться под ним с тихим ахом. В глазах незнакомца горел огонь, но теперь это был не только огонь обладания, но и огонь вопроса, адресованный нам обоим.

Секунды тянулись, как вечность. Его дыхание смешалось с моим дыханием. Он всё ещё держал меня. Может остывал от внезапного давления — соприкосновения. Двух людей. Двух миров. Двух судеб, случайно столкнувшихся в грязной комнате.

А затем он сделал то, зачем пришел на самом деле…

Достал из кармана шприц — холодный, блестящий в тусклом свете.

Без слов, без объяснений прижал меня к кровати и ввёл иглу прямо в живот.

— Что это?! — вскрикнула я, пытаясь вырваться. — Что вы сделали?!

Он не ответил. Просто встал, отступил на шаг, окинув меня тяжелым взглядом. Затем повернулся к двери.

Комната, на секунду наполненная странной, почти интимной напряжённостью, замёрзла. Холод металла, пронзивший мою плоть, был резким, безжалостным контрастом с теплом его тела секунду назад.

Он отступил, и его лицо снова стало маской — гладкой, непроницаемой, пустой. Звук его шагов по грязному полу был громче любого слова.

Я боролась с наваливающейся сонливостью. Веки тяжелели, мысли путались, но сквозь пелену я успела прошептать — скорее себе, чем ему:

— Хорошо… Может, так и лучше… умереть…

Он замер на пороге.

Обернулся.

Несколько минут стоял неподвижно, всматриваясь в моё лицо — бледное, измученное, с дрожащими ресницами и следами слёз на щеках. В его глазах мелькнуло что‑то неуловимое — не то сомнение, не то отголосок невысказанного вопроса. Он не смотрел на мои широкие от ужаса глаза, на то, как пальцы впиваются в простыню.

Затем подошёл к кровати. Неторопливо, почти бережно накрыл меня потрёпанным одеялом, которое давно потеряло и цвет, и тепло. Движения были чёткими, лишёнными эмоций, но в них проступало что‑то, напоминающее… заботу? Или это лишь игра воображение в полумраке?

— Мне жаль.

Я хотела ему ответить, спросить, но язык уже не слушался.

Сознание ускользало, растворялось в мягкой, обволакивающей темноте. Последнее, что я увидела, — силуэт у двери, застывший на миг перед тем, как исчезнуть за порогом.

Тишина накрыла комнату, как тяжёлое одеяло.

Где‑то вдали, за стенами лачуги, шумел город — равнодушный, бесконечный, чужой.

А здесь, в этом маленьком пространстве, время остановилось. Здесь после его ухода тишина была густой, почти осязаемой. Единственным звуком было моё собственное прерывистое, замедляющееся дыхание.

Одеяло, пахнущее пылью и затхлостью, было грубым на ощупь, а его вес — единственным якорем в нарастающем параличе. Мои пальцы уже не слушались, пытаясь сжать ткань. Взгляд затуманивался, стирая границы между грязной стеной и наступающей чернотой.

Я провалилась во тьму, не зная, что было в шприце?

Сон? Яд? Спасение?