Правила элиты

Глава 6

— Ты понимаешь, что это самоубийство? — голос тёти Клавы дрогнул. — Они убьют тебя, как только увидят.

Я повернулась к ней. В груди клокотала ярость, но голос звучал ровно:

— Пусть попробуют.

Она покачала головой, пальцы сжали край фартука.

— Глупая…

— Нет, — я сделала шаг к двери. — Больше нет. Я не буду прятаться. Не буду ждать, пока они найдут следующую жертву.

Тётя Клава вздохнула, подошла ко мне и положила руку на плечо. На секунду её глаза наполнились слезами, но она тут же сморгнула их.

— Тогда возьми это, — она сняла с шеи маленький серебряный крестик на потрёпанной верёвочке. — Пусть он хранит тебя. Или хотя бы напомнит, что есть кто‑то, кто ждёт твоего возвращения.

Я молча кивнула, взяла крестик и спрятала у сердца.

К концу недели я восстановилась — тело окрепло, раны затянулись, а разум, хоть и хранил болезненные воспоминания, уже не затуманивал мысли. План с доками пришлось отложить. Да, адрес всё ещё лежал в кармане, аккуратно сложенный, но здравый смысл брал верх: доки — опасное место, там крутятся люди, от которых лучше держаться подальше. Говорят, они не просто психи — они выжившие, загнанные в угол, готовые на всё. Маньяки, отбросы, тени города — называй как хочешь, но связываться с ними сейчас было бы самоубийством.

Главная же причина, по которой я отложила поход на склад, оказалась куда прозаичнее: мне нужно было объяснить своё отсутствие в университете. Долгие дни в лачуге тёти Клавы, борьба за жизнь, страшные новости о последствиях инъекции — всё это выбило меня из привычного ритма. А учёба, расписание, дедлайны никуда не делись.

Я глубоко вдохнула и направилась к зданию университета — серому, монументальному, с высокими окнами, в которых отражалось хмурое небо. Внутри пахло старой бумагой, кофе из автомата и едва уловимо — страхом перед экзаменами. Лифты скрипели, коридоры гудели голосами студентов, спешащих на пары.

Кафедра встретила меня тишиной — редкие преподаватели переговаривались у копировального аппарата, секретарши шуршали бумагами. Я подошла к стойке, за которой сидела Вероника Грызовна. Мы так называли её за глаза — редкая сука с невыносимым характером, не способная ни слушать, ни понимать. Она мнила себя великой секретаршей, а на деле была сплошной головной болью для всех. Для нас оставалось загадкой, почему её до сих пор не уволили.

Вероника подняла на меня глаза — холодные, колючие, как льдинки. Её губы сжались в тонкую линию, когда она узнала меня.

— Кристина Царева? — её голос прозвучал резко, будто удар линейкой по парте. — Вы отчислены.

Внутри всё сжалось. Я почувствовала, как кровь прилила к лицу, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

— Что? — я старалась говорить спокойно, но голос дрогнул. — Это ошибка. Я не отчислена.

— Ошибки здесь не бывает, — отрезала она, щёлкая мышкой. — Списки чёткие. Вы числитесь как отсутствующая более двух недель без уважительной причины.

— У меня были обстоятельства, — я шагнула ближе к стойке, стараясь говорить ровно. — Все работы сданы раньше срока. Проверьте ещё раз.

Она фыркнула, но всё же открыла файл на компьютере. Пальцы стучали по клавиатуре с раздражающей неторопливостью. Минуты тянулись, как резина. Я смотрела на экран через её плечо — строчки фамилий, даты, отметки.

— Так, — она прищурилась. — Действительно… у вас всё сдано. И даже раньше срока.

В её голосе прозвучало разочарование. Она явно надеялась поймать меня на ошибке.

— Вижу, — процедила она сквозь зубы. — Но впредь предупреждайте заранее.

— Я не могла, — ответила я твёрдо. — У меня были серьёзные обстоятельства.

Она промолчала, только махнула рукой, давая понять, что разговор окончен. Я развернулась, чтобы уйти, но услышала за спиной тихое:

— И не стоит так резко отвечать старшим по должности.

Я не обернулась. В груди клокотала смесь облегчения и злости. Она сдалась, но ненависть в её взгляде осталась — я чувствовала её спиной, пока шла к выходу.

— Царева!

Я обернулась. Вероника Михайловна смотрела на меня с привычной холодной неприязнью.

— Да, Вероника Михайловна? — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Напишите объяснительную, — приказала она. — Вас не было две недели. Причины отсутствия должны быть зафиксированы официально.

Внутри всё закипело. Я сжала кулаки в карманах, вдохнула поглубже и тихо, с глухой ненавистью, произнесла:

— У меня мама умерла.

Она замерла. На мгновение маска холодной чиновницы дала трещину. В её косом взгляде — от бесконечных пластических операций, в поджатых тонких губах, в очках с дужками, торчащими в разные стороны, — проступило что‑то человеческое.

— Умерла? — переспросила она, и голос прозвучал непривычно сдавленно.

Я кивнула.

Вероника Михайловна оглянулась — быстро, нервно, проверяя, не слышит ли кто из коллег. Её имидж всегда был для неё на первом месте. Она явно не хотела, чтобы кто‑то увидел её в момент слабости или сочувствия.

— Ладно, — бросила сквозь зубы, отводя взгляд в сторону. — Не пишите объяснительную. Но… направления в общежитие пока нет. Придётся подождать месяц.

Я снова кивнула и молча направилась к выходу.

Месяц.

Цифра ударила, как пощёчина. Тётя Клава не может держать меня у себя ещё месяц — её арендодатель и так уже ругался. Я обещала сегодня же уйти… Что делать?

В голове закрутились мысли: где найти деньги на съёмную комнату, куда податься, как не потерять связь с тётей Клавой, которая стала мне почти семьёй. А ещё — как успеть всё это решить, пока не стало слишком поздно. Я сжала в кармане листок с адресом доков. Он пока оставался только планом, но теперь казался единственным выходом — если не найду другого решения.

Выйдя на улицу, я глубоко вдохнула сырой осенний воздух. Университет остался позади, но впереди ждали другие битвы. Доки пока подождут — сначала нужно встать на ноги, собрать силы и информацию. Я коснулась кармана, где лежал смятый листок с адресом. Он всё ещё был там. И я всё ещё помнила.

Постояв несколько минут на крыльце, не обращая внимания на стайку студентов, я думала о том, как поступать. «Господи, хоть отправляйся в доки и вставай на панель… — пронеслось в голове. — Только там уже не шприц в живот могут воткнуть, а нож».

Мой взгляд шарил вокруг и ничего не замечал — ни дня, ни листьев, ни веселья. И как бы сам собой упёрся в угол старенького некрашеного крыльца через улицу. Если мне правильно помнилось, там была администрация — типа отдела кадров. И там можно было спросить.

Я прошла туда, остановилась у крыльца, разглядывая железную дверь без табличек и опознавательных знаков. Потрогала холодную поверхность — металл слегка покрылся ржавчиной у петель. Глубоко вдохнула, толкнула дверь и вошла внутрь.

Внутри оказалась старенькая контора. Для университета — неприглядная, а для фавел — нормальная. Стены выцвели, линолеум в трещинах, на подоконнике — засохшие цветы в лопнувшем горшке. Пахло плесенью и ржавыми батареями .

За потрёпанным столом сидела молодая женщина. В её облике без труда угадывалась жительница фавел, а вовсе не центра: поношенная блузка с выцветшим узором, волосы собраны в неаккуратный пучок, под глазами — тёмные круги. Она подняла на меня усталый взгляд — серый, будто выгоревший, — и в этом взгляде читалась такая же изнеможеность, какая сжимала моё сердце.

По складкам вокруг глаз я поняла, что она тут одна и вся работа, какой бы ни была, лежит на ней. На таких должностях платили мало — видно по её рукам с обкусанными ногтями, по стоптанным туфлям, по тому, как она ссутулилась над бумагами, пыталась укрыться от всего мира.

— Работу ищу, — произнесла я прямо, без каких‑либо приветствий.

Она опустила взгляд, бродила им по столу, потом снова подняла на меня. В глазах мелькнуло что‑то — не любопытство, а скорее понимание.

— Жить негде? — спросила без осуждения.

Я кивнула. В горле встал ком, сглотнула его и ответила так же прямо:

— Да. И денег нет. Но готова на что угодно. Хоть полы мыть, хоть бумаги перебирать… только дайте шанс.

Женщина откинулась на спинку стула, потерла переносицу. Несколько секунд молчала, разглядывая меня — не с жалостью, а с какой‑то внутренней оценкой, будто взвешивала, стоит ли тратить время. Потом вздохнула и потянулась к стопке бумаг на краю стола.

— У нас уборщица уволилась на прошлой неделе, — сказала она наконец. — График — утро и вечер, три дня в неделю. Платят мало, но есть возможность подрабатывать в других корпусах. И… — она помедлила, — есть комната при университете. Не апартаменты, конечно, но крыша над головой.

Моё сердце ёкнуло. Я почувствовала, как напряжение, сковывавшее тело последние дни, чуть отпустило.

— Я согласна, — выдохнула, стараясь не выдать дрожь в голосе. — На всё согласна.

Она кивнула, достала из ящика бланк и протянула ручку.

— Заполняй. И приходи завтра к семи. Посмотрим, что из этого выйдет.

Я взяла бумагу и ручку. Пальцы дрожали, но на этот раз не от страха — от облегчения. Впервые за долгое время появилась хоть какая‑то опора под ногами.