Правила элиты

Глава 7

Тётя Клава обрадовалась новостям больше, чем я. Её лицо вдруг разгладилось, морщины у глаз чуть смягчились, а в голосе зазвучали непривычные тёплые нотки:

— Ну вот, деточка, видишь? Всё налаживается. — Она перекрестила меня дрожащей рукой. — Господь не оставляет тех, кто не сдаётся.

Чего уж греха таить, ей и правда было тяжело. А теперь станет легче — не придётся делить и без того скудные запасы, прятать меня от арендодателя, вздрагивать от каждого стука в дверь.

Я собрала вещи — если это можно было назвать «вещами». Забрав у тёти Клавы все свои учебники и тетрадки, рюкзак с бельём, одну простынь и одеяло, — вот и весь мой скарб. Ни тёплой одежды на зиму, ни посуды, ничего… Всё забрал в счёт долга арендатор.

— Я буду заглядывать, — пообещала я, обнимая старуху. — Каждый день почти. Или хотя бы через день.

— Иди, иди с Богом, — она слегка подтолкнула меня к двери. — Главное, держись. И помни: если что — я здесь.

Утром я уже стояла у дверей отдела кадров — ровно по времени, в семь ноль ноль. Любовь Олеговна встретила меня у крыльца, кивнула, окинула взглядом весь мой неказистый вид. На мне были джинсы, свитер и кроссовки — для таких, как я, вполне нормальный вид: не слишком вызывающе, не слишком жалко.

— Готова работать? — спросила она без предисловий.

— Да, — ответила я твёрдо. — Готова.

Мы прошли внутрь. В коридоре пахло хлоркой и старым деревом. Любовь Олеговна достала из ящика стола связку ключей и протянула мне:

— Вот. Комната номер семь, на цокольном этаже. Там тесновато, но жить можно. Постельное бельё найдёшь в шкафу, остальное — по мере сил.

Она выдала мне ключи от коморки и подробные указания: где брать тряпки, ведро и всё остальное, как правильно разводить моющий раствор, какие коридоры требуют особого внимания. Говорила коротко, деловито, без лишних слов — и в этом было что‑то успокаивающее.

— Вопросы? — закончила она.

— Нет, — я покачала головой. — Всё понятно.

— Тогда приступай. Первый обход — с третьего этажа.

Жить потекла по расписанию. Утром — лекции, после обеда — занятия в библиотеке, вечером — мыть полы и спать. График был жёстким, но он давал ощущение порядка, которого мне так не хватало.

Если удавалось поесть хоть раз в день — отлично. Если нет… Добро пожаловать к мусорным бакам у столовой. Но студенты, не страдающие отсутствием аппетита, оставляли там немало съедобного: недоеденные бутерброды, кусочки фруктов, остатки каши. Там никогда не бывало пусто — не то чтобы роскошно, но выжить можно.

По вечерам, стоя на коленях с тряпкой в руках, я иногда ловила на себе взгляды других уборщиц — усталые, понимающие. Никто не задавал вопросов, не выражал сочувствия — здесь это было не принято. Но иногда кто‑то незаметно оставлял на подоконнике яблоко или булочку, и я знала: это не просто еда. Это знак, что я теперь часть этого мира, такого же неидеального, но живого.

А по ночам, лёжа на узкой кровати в комнате номер семь, я прислушивалась к звукам старого здания: скрипу ступеней, гулу вентиляции, далёким голосам за стеной. И впервые за долгое время чувствовала не страх, а что‑то похожее на надежду. Пусть маленькая, пусть хрупкая, но она была — как огонёк в темноте. И я решила, что буду беречь его. Во что бы то ни стало.

А ещё я вспоминала лицо того человека. Того, кто украл моё будущее. Я держала в голове его образ — как что‑то токсичное, ядовитое, того, кто заслужил смерть. Даже из другого мира. Но для таких, как я, думать о мести, надеяться на эмоциональную разрядку или справедливость — лишний расход ресурса. Не об этом я мечтала.

Я хотела бы знать, кто он. Хотела бы его уничтожить… Хотела бы задать вопросы и спросить: «Почему не убил? Это было бы намного милосерднее, чем жить вот так».

И скоро мне улыбнулась удача. На новогодние каникулы выдалась неделя отдыха. Универ замирал: студенты разъезжались по домам, учителя тоже готовились к праздникам. Я же могла наконец выспаться — по‑настоящему, без тревожных пробуждений в три часа ночи, без необходимости вставать к семи утра, чтобы успеть на уборку.

В один из таких дней, когда я сидела в своей каморке, перелистывая конспекты и пытаясь хоть немного подготовиться к следующей сессии, в дверь постучали. Это был староста, очкарик Тима. Он стоял на пороге, неловко переминаясь с ноги на ногу, и сразу начал зудеть:

— Царева, а Царева, ты почему не со всеми? Отлыниваешь от группы, пропускаешь тусовки. Знаешь, какую я тебе рекомендацию напишу?

Я готова была взорваться и прямо ему бросить: «Какую, нахрен, рекомендацию? Я тебе не сосу, отказываюсь перед тобой поджимать хвост. Да иди ты…»

Но вместо этого, подавив вспышку ярости, выдавила трусливое и усталое:

— Тим, ну сжалься. Ты только учишься, а мне ещё полы мыть.

Тим — не плохой парень, но всё‑таки бывает тупым. Он не понял моего намёка, лишь нахмурил брови и протянул лист из тетради:

— Не понимаю, Царева. Вот, держи. — Он вырвал лист из тетради и сунул мне в руки. — Здесь адрес. В общаге 30‑го — вечеринка. Тот, кто выпьет больше всех, получит приз. Знаешь какой?

Я сморщилась.

— Не знаю, — ответила тихо. — Я не пью совсем. И не потому, что не хочу, а потому, что не на что. Денег хватает только на самое необходимое, едва на пальто выкраила — даже не зимнее, и на утеплённые ботинки. А купить где? Цены не для фавелловских бедняков, кругом. А в спецмагазины нас не пускают.

— Тим… — начала я, но он перебил:

— В этом году все университетские — партийные. Будут спонсоры, угощения, может, даже подарки. Тебе нужно там быть. Это шанс показать себя, войти в коллектив.

Он говорил это с искренней заботой, будто не понимал, что для меня «войти в коллектив» — это не просто прийти на вечеринку, а найти деньги на еду, на одежду, на то, чтобы не выглядеть оборванкой среди тех, у кого есть всё.

— Я не могу, — покачала я головой. — У меня нет ни денег, ни подходящей одежды. Я даже не знаю, что надеть.

Тим помолчал, потом вдруг улыбнулся — по‑доброму, почти по‑детски:

— Слушай, у моей сестры есть куртка. Не новая, но тёплая и стильная. Она её почти не носит. Давай я попрошу — она тебе её даст. А насчёт еды… Там будет буфет, всё включено. Просто приходи. Это важно, Кристина. Для тебя. Для всех нас.

Я смотрела на него и не знала, что сказать. В груди что‑то дрогнуло — не надежда, нет, ещё не она, но что‑то похожее. Может, впервые за долгое время кто‑то предложил помощь не из жалости, а просто потому, что так надо.

— Ладно, — выдохнула я. — Я приду. Но только если ты обещаешь, что я не буду обязана пить или соревноваться.

— Обещаю, — кивнул Тима. — Просто будь там. И постарайся отдохнуть хоть немного.

Он ушёл, а я осталась сидеть с листком в руках. Адрес вечеринки. Дата — 30‑е. И странное ощущение, будто что‑то меняется. Совсем чуть‑чуть, но меняется.

Я сложила лист и спрятала его в карман. Потом встала, подошла к зеркалу — старому, в трещинах, с пятнами ржавчины по краям. Посмотрела на своё отражение: усталые глаза, бледные щёки, волосы, собранные в неаккуратный хвост.

Боже, как же я хочу сдохнуть!