Охотник

Пыльный старый пикап остановился у обочины одного из бесконечных шоссе Лос-Анджелеса. Водитель даже не стал прощаться — просто кивнул и уехал, оставив его одного на фоне сверкающего горизонта. Город раскинулся перед ним, как огромная бетонная тварь, живая, дышащая, с тысячами глаз и голосов, что шептали, кричали, плакали и смеялись одновременно. Рейвен медленно поправил рюкзак на плече и опустил руку на чехол с гитарой. Он был странником, чужаком в этом мире, и всё же казалось, что город знал его. Или чувствовал. На нём были чёрные кожаные штаны, облегающие, как вторая кожа. Чёрная футболка плотно обтягивала торс — стройное, подтянутое тело с умеренной мускулатурой, словно выточенное из мрамора. Поверх — тёмная кожаная косуха, ветровка ночи. На ногах тяжёлые чёрные ботинки, словно вырванные из другого времени. Но больше всего цепляло его лицо. Чёрные, глубокие, будто бездонные глаза — в них было слишком много боли и слишком много лет. Идеально очерченный нос, немного выступающие скулы, губы, словно созданные для поцелуев или лжи, и ямка на подбородке, как точка в предложении, которое никто не решался закончить. Когда он улыбался — если улыбался, — на щеках появлялись лёгкие ямочки, предательски делая его ещё красивее. Его волосы были чёрные, как ночь, с лёгкой волной. Они спадали чуть ниже плеч, небрежно, но странно элегантно — как будто это было нарочно, хотя он сам вряд ли придавал этому значение. Он выглядел так, будто сошёл с обложки журнала, но его не интересовали ни камеры, ни взгляды прохожих. Он просто шел, растворяясь в шуме мегаполиса, с рюкзаком за спиной и гитарой на плече. Что было в рюкзаке — никто не знал. И лучше было не знать. Он пришёл в этот город не просто так. Он что-то искал. Или кого-то. На вид ему было около двадцати восьми, может, тридцать. Но в глазах — вечность. Такая, что ни один паспорт не смог бы вместить. Он немного посидел на улице, присев у входа в станцию метро. Сумерки медленно заползали по улицам, скрывая под собой лица, здания, правду. Рейвен достал гитару, положил футляр перед собой и заиграл. Мелодия была тёмная, как и он сам. Без слов, но с историей. Люди останавливались, кто-то кидал мелочь, кто-то фотографировал, а кто-то просто стоял, будто узнал в этой музыке что-то своё. Он играл, не глядя на них. Ему не нужны были их взгляды. Он знал, что он делает. К ночи он собрал достаточно, чтобы позволить себе ночлег. Гостиница была дешёвой — с облупленной вывеской, неоновым светом и запахом старой пыли в холле. Пожилая женщина на ресепшене даже не посмотрела ему в лицо — протянула ключ с номером и снова уставилась в свой маленький телевизор. Комната оказалась простой: кровать, тумбочка, крошечное окно с видом на кирпичную стену соседнего здания и едва работающий вентилятор под потолком. Он бросил рюкзак в угол и положил гитару рядом с кроватью. Снял косуху, бросив её на спинку старого кресла, затем футболку, обнажив гладкое, белое тело — на котором не было ни шрама, ни следа, хотя внутри его жил целый век насилия и боли. Он подошёл к окну, посмотрел вниз. Ночной Лос-Анджелес был внизу — горящий, дышащий, зовущий. Этот город что-то скрывал. И он это чувствовал каждой клеткой своей полукровной природы. Он прикрыл глаза и вдохнул воздух. В нём была кровь. Кто-то только что умер неподалёку.