Улица свежего хлеба

Глава 2-2

Год назад Гребенкин отмечал десятилетие работы в компании «Дом» — стаканом дорогого виски на фоне панорамных окон. Тогда он был уверен: это только начало.

Но всё изменилось в один день.

Соблазн оказался слишком велик — годовая зарплата за единственный тендер. Корпорация даже не почувствует потери, убеждал он себя.

Теперь...

Стул под ним кренился на неровных досках. Гребенкин морщился, вдыхая затхлый воздух подвала. Где-то за стеной утробно булькала канализация, напоминая, что трубы здесь не меняли со времён СССР.

На столе, рядом с дешёвым ноутбуком, замерла тараканья процессия. Насекомые бесстрашно обследовали бумаги, будто понимали в этом сыром царстве они настоящие хозяева.

Он с размаху хлопнул ладонью по столешнице.

— Чёртово гетто!

Его новый офис. Его выбор. Его падение.

Пять этажей чужой обыденности давили сверху, как немой укор. А где-то недалеко, в стеклянной башне, осталась та жизнь, которую он променял на одну роковую ошибку.

Хлипкий скрип китайской двери заставил оторвать взгляд от экрана. В проём, с трудом протискиваясь, вплыл Шаров его свежеиспеченный «напарник».

Уволить идиота. Прямо сейчас.

Кровь с силой толкнулась в виски. Гребенкин заставил себя выдохнуть, стирая с лица любые эмоции.

— Ну что скажешь? — голос прозвучал ровно, словно сквозь зубы пропускали пар.

Шаров бессильно пожал плечами, пряча глаза.

— У них все условия. Шансов нет.

— Жадная скотина, — Гребенкин плюхнулся на свое место, и мебель под ним жалобно застонала пружинами.

Шаров прислонился к стене, будто ноги больше не держали.

— Думаю, это финал.

В его голосе звучало то самое — осознание краха.

— Не знаю, почему я тебе поверил, — Шаров поднял глаза, и в них читалось что-то похожее на ненависть. — Нас могут внести в чёрные списки. Уже собирается межведомственная комиссия.

— Слюни подбери! — Гребенкин повторно грохнул ладонью по столешнице, заставив бумаги взметнуться в воздух. Облезлое кресло с визгом откатилось назад. — Скаловы уже насквозь прогнили от денег и власти. Скоро весь город почувствует этот смрад!

Он отвалился на спинку, взъерошив пальцами тёмные, начавшие седеть у висков волосы. Внутри кипела тяжелая, застарелая ярость, густо настоянная на давней мести.

— И тогда... — голос Гребенкина упал почти до шепота, зазвучав от этого только опаснее, — ...тогда всё перевернётся.

Он ткнул рукой в сторону окна, где за грязными стёклами маячило соседнее здание на Щербанева.

— Они больше не будут восседать в своих стеклянных башнях, свысока глядя на этот город. — На его щеке нервно дернулась мышца. — Они будут стоять на паперти, выпрашивая милостыню.

На стене тикали дешёвые пластиковые часы, отмеряя время до неотвратимого, как верил Гребенкин, будущего.

Шаров зажмурился, втягивая носом спёртый воздух.

— Что ты задумал, Гриша?

Гребенкин фыркнул, будто перед ним сидел не соратник, а назойливая муха.

Шаров машинально потянулся к галстуку, ослабляя узел. Стрелки часов показывали полдень, но в горле уже першило от желания залить это всё алкоголем.

— Я десять лет наблюдал их кухню изнутри. — Гребенкин поднялся, заложив руки за спину. — Они прикарманивают лучшие проекты, покупают голоса... И всё это под громкие речи о рыночной эффективности.

Он шагнул вперед, и тень от его высокой фигуры наложилась на Шарова.

— Но знаешь, в чём их слабое место? Они всегда предлагают ровно на пару процентов больше конкурентов. — Гребенкин щёлкнул пальцами перед самым носом напарника. — На волосок от края.

На холодной стене капал конденсат, выбивая рваный ритм.

Шаров ошарашенно моргнул:

— Ты хочешь подкопаться под этот «волосок»?

Он освобождался от галстука, наматывая шелковую полосу на кисть. Пальцы двигались машинально, будто затягивая петлю на собственной шее.

— В их безупречной схеме есть изъян. — Голос Гребенкина опустился, но каждое слово падало как булыжник. — Я искал его годами.

За окном взревел грузовик и стёкла в дешёвых рамах задрожали, на потолке заплясали отсветы. На миг Гребенкину показалось, что это снова девяносто восьмой: в гостиной пахнет армянским коньяком и сигаретами, а за дверью кабинета шепчутся люди в кожанках с толстыми конвертами.

— Мне не нужна твоя ненависть.

Шаров разжал пальцы. Шелк соскользнул на грязный бетон, как сброшенное в подворотне тело. Губы Гребенкина растянулись в той самой улыбке, которой он научился у отца между «крышеванием» ларьков и взятками следователям.

— Мне нужны деньги. Чтобы выбраться.

Он знал эту мелодию. Двадцать лет назад её напевали бандиты, в нулевых — чиновники. Теперь вот Шаров. Только костюмы стали дороже. А выстрелы глуше.

— Мне надоело пустое зубоскальство. — Напарник одернул лацканы пиджака. — Если конкретики нет, я в баре. Там хоть лёд тает честно.

Дверь с облупившейся краской поддалась с натужным скрипом, впуская шум улицы гул моторов, обрывок смеха. Чужую жизнь, текущую мимо этой затхлой коробки. Гребенкин не двинулся с места, не сделал ни малейшей попытки удержать уходящего. Лишь провёл языком по зубам, пробуя на вкус собственную иронию, и метнул фразу в спину:

— Слышал об экономических убийцах?

Тишина. Не та, что повисает перед скандалом, а густая, непроницаемая, как нефть в колбе. Шаров замер. Ткань дорогого пиджака натянулась на лопатках. Пальцы стиснули дверную ручку с такой силой, что скрипнула старая латунь.

— Независимые эксперты...

Он обернулся, будто преодолевая физическое сопротивление воздуха. Во взгляде читался не страх, а голый расчёт. Тот самый, усвоенный еще в юности: если противник знает твой следующий шаг, партия проиграна.

— ...которые умножают на ноль любые инвестиционные проекты. Даже самые... перспективные.

Подвал наполнил рокочущий звук не то хриплый кашель, не то рычание загнанного зверя. Гребенкин обнажил прокуренные зубы. На секунду его лицо исказило что-то первобытное. Словно под брендовой тканью скрывалась шкура, исполосованная шрамами старых боёв.

Шаров попытался изобразить усмешку, но мышцы щеки предательски дрогнули, выдав нервный тик. Он отпустил металлическую ручку и сделал неуверенный шаг обратно в комнату.

— Давно ты это затеял?

— Достаточно.

Гребенкин отвалился на спинку с театральной небрежностью, сцепив руки на животе. Поза триумфатора, наблюдающего за бьющейся в сетях добычей.

Голос Шарова сорвался на сип:

— Я думал, мы принимаем решения вместе. С каких пор...

Облезлый стул с грохотом отлетел к стене. Гребенкин вскочил, мгновенно стирая любую видимость спокойствия. Лицо пошло красными пятнами, сухожилия на шее натянулись как тросы.

Он ударил кулаком по столу в третий раз… гулкий удар, как выстрел. Компьютерная мышь подпрыгнула и замерла на краю стола. Его голос, хриплый от ярости, разорвал сырой воздух кабинета:

— Вместе? А кто развёл сопли, как последняя баба? Завопил о «противозаконности»? Ну давай, Шаров, разверзни хлебало может, твоё красноречие меня хоть немного развлечёт.

Шаров дёрнулся, будто его потянули за невидимую леску. В горле пересохло, губы мгновенно слиплись. Он провёл по ним языком, ощущая металлический привкус страха.

— Не скажу, — выдохнул он, опустил голову, но не в покорности, а как бык перед финальным рывком. Каждое слово звучало пустынно и отчётливо: — Мне вообще всё равно.

Гребенкин выпустил воздух со свистом, точно спускал пар из перегретого котла.

— Тебе жопу спасти, — прошипел он, и его глаза сузились до щёлочек. — А мне... мне нужно сгноить этих ненасытных ублюдков. Никто не топтал Гришу и не растопчет. Запомни это.

Шаров поднял взгляд:

— Так что? Он в деле?

— Она, — поправил Гребенкин, и на его щеке заплясала нервная судорога.

— Она?

Короткий кивок.

— И она не убийца. Всего лишь помощница. — Гребенкин развел руками в притворной жалости. — Бюджет, понимаешь ли, ограничен. Её зовут Забава Вяткина.

Шаров моргнул, пытаясь уцепиться за знакомое имя:

— Вяткины? Те самые архитекторы?

— Ну да, те самые. Дедка их еще в советские годы по партийной линии продвинули, семейство в Москву перебралось — вот и вылезли в элиту. Девка МАРХИ окончила, два года в Африке на миссии ООН какую-то хрень строила. Гонор выше крыши.

— И что, у неё это в резюме указано? «Готова топить конкурентов»?

Гребенкин фыркнул, его лицо скривилось в брезгливой гримасе:

— Ты совсем обалдел от страха? Конечно, нет! Официально она чиста, как первый снег.

Шаров замер. Было видно, как в его голове со скрипом проворачиваются шестерёнки, складывая паззл. Неожиданно его лицо посветлело, он воодушевленно поправил галстук:

— Я хочу её увидеть. Сколько ты ей пообещал?

На лице Гребенкина отразилось циничное пренебрежение. Он посмотрел на часы:

— Вечером в «Олдмане».

Шаров сглотнул. Внезапно паб на Гагарина показался ему не местом встречи, а ареной, где ему предстояло выйти против гладиатора. На ходу он сунул руку в карман пиджака, там одиноко покоилась упаковка жевательной резинки, жалкая попытка скрыть подступающий перегар. За окном на темнеющий Омск стремительно опускалась вечерняя метель.