Улица свежего хлеба

Глава 3-2

Она промолчала. Гребенкин подался вперёд, в глазах вспыхнул холодный огонь не праведного гнева, а задетого самолюбия.

— Я автор этого проекта. Каждая балка, каждый расчёт... — его пальцы смяли бумажную салфетку в тугой, мятый комок, — ...выходили отсюда. — Он ткнул себя кулаком в грудь, но жест получился театральным, как у плохого актёра в дешёвом спектакле.

Забава уловила запах его одеколона: дорогая композиция с нотами дубового мха, под которой пробивался едкий, кислый запах пота.

— Почему вы передали права на проект компании?

Он отшатнулся, словно от невидимого толчка. Рука потянулась к бокалу, но замерла на полпути, пальцы дрожали.

— Трудовой договор. Я не проверял... — его губы скривились в подобии улыбки, обнажив зубы, — ...мелкий шрифт.

Когда он произнес «мелкий шрифт», его глаза на мгновение потускнели, словно он говорил не о юридическом термине, а о приговоре.

Гребенкин выдохнул долго, шумно. В воздухе запахло виски и чем-то металлическим, будто он только что разгрыз монету. Он разжал ладонь, и скомканная салфетка упала на стол, как белый флаг, но во взгляде не было и намека на капитуляцию.

— Вы осознаёте, что внести изменения в готовый проект непросто, даже зная, где именно нужно исправить?

Он не ответил. Вместо этого достал из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар и щелчком открыл его. Внутри лежали сигареты «Петр I» — те самые, что курил её отец в девяностые. Дыхание Забавы застряло в горле.

— Конечно, мне это известно, — он прикурил, выпустил кольцо дыма и проследил, как оно расплывается над её головой. — На кону моя репутация. Вам нужно будет изменить лишь одну... крошечную цифру. И всё.

***

Палец с тлеющей сигаретой очертил в воздухе маленький круг, точку в бесконечном уравнении, способную превратить здание в могильник.

Забава вдруг осознала: он не просто мстит. Он играет в бога с десятичными дробями.

Гребенкин замер. Пальцы сжали сигарету с такой силой, что табак просыпался на стол, как пепел прошлых ошибок. В его взгляде промелькнуло что-то настоящее: не холодный расчет, а отчаянная, почти детская вера в то, что все ещё можно спасти.

— Полгода назад мы основали бюро. Если сейчас грянет скандал... — его голос сорвался, будто зацепился за что-то внутри, — ...мне предложат разве что подносить линейки помощникам. Вы же знаете, как устроен этот мир. Ваш отец...

Он не договорил, но Забава почувствовала, как свело скулы. Она знала. Помнила, как отец сжигал чертежи после того провального моста в Нижнем. Помнила запах горящей кальки.

— В «Доме» нет вакансий для специалистов, — её голос прозвучал, как удар рейсшиной по чертёжной доске.

Молчание. Затем Гребенкин достал ручку Montblanc дорогую, но потёртую, будто её часто крутили в пальцах в моменты тяжёлых решений. На салфетке, ещё влажной от конденсата, он вывел номер телефона:

— Галина Николаевна Заврак. Позвоните ей. Уверен, она вам поможет.

Салфетка с номером лежала между ними. Забава не прикоснулась.. Лишь передвинула свой бокал, накрыв им исписанный клочок бумаги.

Гребенкин наблюдал за этим жестом. Уголок его рта дернулся в подобии улыбки.

— Мне недостаточно ваших слов, Григорий Николаевич. — Она намеренно использовала отчество, выстраивая дистанцию. — Если я соглашусь, мне придётся копать глубже. Это будет частный заказ.

Она ждала, что он взорвётся. Вскочит, опрокидывая мебель, как бывает с его типажом. Но вместо этого его лицо вдруг смягчилось, обмякло. Он положил ладони на стол, раскрытыми вверх. Жест полной капитуляции.

— Забава... — тон стал тёплым, вкрадчивым. — Я сделал вашему боссу предложение, от которого не отказываются. — Пауза. — Что вы знаете об исторической родине?

Вопрос повис в воздухе, абсурдный и тревожный. Где-то за барной стойкой звонко разбился бокал. Холод скользнул по позвоночнику Забавы.

Гребенкин оживился. Его пальцы отбивали по столу нервную, рваную дробь. Зрачки расширились, поглощая тусклый свет.

— Только представьте! — он зашептал, и этот шепот царапал воздух. — Это же не просто здание. Арки, повторяющие своды XII века, кладка по старинным технологиям... А под фундаментом — культурный слой с бесценными артефактами. И если расчёты подведут...

Он замолчал, давая ей самой дорисовать картину: трещины в стенах, обрушение, газетные заголовки о «варварстве современных застройщиков». Рука Гребенкина дрогнула, когда он подносил бокал к губам. Виски плеснуло на стол, оставив темное янтарное пятно.

Забава наблюдала за этой дрожью, не двигаясь.

— Почему вы не можете сказать прямо?

Он замер. Потом из груди вырвался короткий, лающий смешок. Театральность слетела с него, как позолота. Его лицо исказилось. Он говорил быстро, сбиваясь, словно боялся, что его прервут.

— Аукцион... финал тендера... — он выдохнул, будто выплескивая яд. — Я думал, смогу войти в проект как подрядчик, исправить всё тихо. Но они отрезали мне все пути. Официальные письма, суды... — его голос превратился в хрип. — Они просто отмахнулись.

Забава заметила, как его рука непроизвольно скользнула к внутреннему карману пиджака, откуда он достал ручку с номером. Возможно, там были документы. Или что-то ещё.

— Проект прошёл государственную экспертизу?