Хозяева моих теней

Глава 2

На третий день мой гость решил, что умирать — это слишком скучно. Он начал за мной наблюдать. Где бы я ни находилась — у плиты, пытаясь заставить себя съесть хоть пару ложек каши, или у шкафчика с лекарствами — я чувствовала кожей его взгляд. Тяжелый, слишком осознанный, почти осязаемый. Так не смотрят собаки. Собаки смотрят с обожанием или просьбой, а этот зверь изучал меня так, словно запоминал каждую трещинку в моем фундаменте.

— Ну что, вышибала. — я поставила перед его носом миску с бульоном, в который щедро накрошила сухарей. — Раз ты решил остаться в этом проекте, придется привести тебя в божеский вид. От тебя пахнет так, будто ты неделю провел в сточной канаве.

Зверь выдал короткое, низкое рычание. Я почувствовала вибрацию полом, она поднялась по моим босым ступням, отдаваясь щекоткой в коленях. Любой другой человек уже бы пятился к выходу, но моя святая троица препаратов работала на совесть: страха не было, была только усталость и какое-то странное, родственное упрямство. Мы оба были поврежденными деталями одной сломанной машины.

В ванную он шел так, словно я вела его на эшафот. Эта махина весом под восемьдесят килограммов пятилась, когтями цепляясь за линолеум, но в итоге он смирился.

Когда я включила воду и направила теплую струю на его мех, я впервые по-настоящему увидела масштаб бедствия. Под слоем запекшейся крови и уличной грязи скрывалась мощь, которая не укладывалась в моей голове. Его лопатки были выше моих коленей. Когда он стоял в полный рост в тесной кабинке, его голова находилась на уровне моей груди. Я намыливала его шерсть, и мои пальцы тонули в густом подшерстке.

— Кто же ты такой? — бормотала я, втирая шампунь в его мощную шею. — Маламут-переросток? Что в тебя подмешали, приятель?

Под моими ладонями перекатывались мышцы, твердые, как арматура. Его кожа была невероятно горячей — градусов сорок, не меньше. Если бы я не была так одурманена лекарствами, я бы вызвала ветеринара, но сейчас я просто грела свои вечно холодные руки о его бока.

Мои пальцы случайно коснулись его лап. Подушечки были грубыми, а когти — угольно-черными, длинными и какими-то пугающе прочными. В архитектуре есть понятие избыточного запаса прочности. Этот пес был им переполнен.

Он стоял неподвижно, лишь иногда вздрагивая, когда вода касалась зашитого Таней бока. На секунду мне показалось, что он… смущен? Он отворачивал морду, когда я смывала пену с его живота, и прикрывал глаза. «Галлюцинации — побочный эффект номер три» — лениво напомнила я себе.

Вечером, когда мы оба вымотались (он — от водных процедур, я — просто от того, что жила), я рухнула на кровать. Зверь лег на полу рядом, заняв всё пространство в узком проходе.

Я закрыла глаза, слушая его тяжелое, басовитое дыхание. Оно успокаивало. Оно создавало тот самый белый шум, который, видимо, был мне необходим, что бы засыпать быстро, а не ворочаться часами, как обычно.

Мне снился сон. Он был настолько ярким, что я чувствовала вкус хвойной смолы на губах. В комнате было темно, но воздух казался густым и жарким. Я ощущала чье-то присутствие — тяжелое, властное. Сквозь зыбкое марево сна я чувствовала, как реальность растворяется, уступая место густому, жаркому полумраку. Воздух в моем видении стал вязким, пропитанным терпким ароматом хвойной смолы и дикого мускуса. Я знала, что сплю, но это не мешало мне ощущать пугающе реальное, властное присутствие рядом.

Сильные, обжигающие руки бесцеремонно выдернули меня из тишины, впечатывая в широкую, твердую мужскую грудь. Я хотела закричать, спросить, кто он, но в этом сне мой голос принадлежал ему. Мужчина прижался губами к моему виску, и я отчетливо, до мурашек по всему телу, почувствовала колючую щетину. Его запах — смесь лесной свежести и холодной стали — заполнил легкие, лишая воли.

Его ладонь, огромная и грубая, медленно скользнула по животу, накрывая пальцами уродливый шрам. Мое клеймо, мое выжженное поле, где хирурги оставили лишь пустоту, лишив меня права называться женщиной. В свои двадцать четыре я видела себя домом с выбитыми окнами, но в этом сне всё было иначе. Призрак не отстранился. Напротив, он поглаживал искалеченную кожу с таким жадным благоговением, будто этот изъян делал меня еще более желанной.

Он смял мои губы резким, властным поцелуем, пробуждая в теле, которое я привыкла ненавидеть, острую пульсирующую тягу. Когда он навалился на меня всей своей массой, я впервые за вечность почувствовала себя не пустым сосудом, а живой плотью.

Толчки были тяжелыми, ритмичными и первобытными. С каждым сокрушительным движением он вбивался в меня до самого предела, выжигая воспоминания о больничном кафеле и запахе лекарств. В этом безумном видении не было боли — только яростное, физическое наслаждение. Его член пульсировал внутри, заполняя каждую клеточку моей пустоты, заставляя выгибаться навстречу этой призрачной силе. В этом сне я не была больной. Я была желанной.

Утром я проснулась от того, что солнце нахально светило прямо в глаза. Тело ныло — какой-то странной, тягучей, почти приятной болью внизу живота и в бедрах. Я села, потирая виски. Голова была тяжелой от вечерней порции транквилизаторов.

— Чертова химия. — прохрипела я, спуская ноги на пол. — Дожилась. Сны с рейтингом восемнадцать плюс как побочка.

Я посмотрела на то место, где спал пес. Его не было. Из кухни доносился какой-то шорох.

Я накинула халат, который все еще был мне велик, и, пошатываясь, вышла в коридор. То, что я увидела, заставило меня замереть. У окна, там, где яркий свет подчеркивал каждый рельеф мышц на широкой спине, сидел мужчина. Совершенно голый, если не считать повязки на боку. Той самой повязки, которую я вчера крепила на собачью шкуру. Это был именно тот мужчина, что снился мне ночью.

— Там еще пара дробин. — сказал он, не оборачиваясь. Голос был низкий, с той самой вибрацией, которую я чувствовала вчера через пол. — Прямо под лопаткой. Достань. Я сам не справляюсь.

Я тупо смотрела на его лопатки. В голове медленно ворочалась мысль: «Рита, ты либо окончательно сошла с ума, либо твои таблетки просрочены». Но страх так и не пришел. Вместо него пришло какое-то странное, ледяное равнодушие.

— Хорошо. — ответила я, идя к шкафчику за спиртом и пинцетом. — Только если ты решишь превратиться обратно в собаку, пока я буду ковыряться у тебя в спине — предупреди заранее. Пинцеты нынче дорогие.