Хозяева моих теней

Я тащила пакет с продуктами так, словно в нем лежали не литр молока и пачка овсянки, а бетонные блоки. При каждом шаге в коленях раздавался сухой щелчок. В архитектуре есть термин «усталость металла» — это когда внутри конструкции накапливаются микроскопические повреждения, пока она просто не рассыпается под собственным весом. Именно так я себя и чувствовала. Мой внутренний каркас проржавел и погнулся после бесконечных курсов химии, и я просто доживала свой срок в режиме аварийного здания, которое забыли снести. — Господи, Маргарита… да на тебе ж лица нет! Одни скулы обтянутые остались. — дребезжащий голос тети Гали настиг меня у самого подъезда. — Совсем ты в этой своей столице иссохла. Тебе бы супчику наваристого, на косточке. Опять, небось, диетами себя моришь, дуреха? Я остановилась. Медленно, словно нехотя, повернула голову. Тетя Галя — пышная, румяная, пахнущая жареным луком и хозяйственным мылом — была воплощением той самой здоровой жизни, которая теперь казалась мне инопланетной. — Тетя Галя, — я постаралась, чтобы мой голос не звучал слишком уж похожим на скрежет ржавой пилы. — Диета у меня была специфическая. Пять курсов терапии в онкоцентре. Очень рекомендую, если хотите рассмотреть свой череп в зеркале без помощи рентгена. А супчик ешьте сами — судя по вашему лицу, вашим сосудам как раз не хватает критической массы холестерина. Старушка поперхнулась воздухом, прижимая руку к груди, а я, не дожидаясь ответа, шагнула в прохладную тишину подъезда. Зло? Пожалуй. Но любезность — это роскошь для тех, чей организм не напоминает выжженное поле. У меня этой роскоши не осталось вместе с волосами. В висках привычно кольнула вспышка памяти: Ослепительно-белый потолок операционной. Холод в вене от препарата — такой ледяной, что казалось, в кровь заливают жидкий азот. Голос хирурга, отрывистый, как команды руководителя стройки: -Зажим. Убираем всё, там только пепел остался.- И позже, в палате, мой лечащий врач, со вздохом поправляющий очки.- Маргарита, ваша депрессия — это не каприз, а защитная реакция. Мозгу нужно время, чтобы принять это новое, пустое тело. Пустое тело... именно так говорят о тех, кому вырезали все, что делало их женщинами, о тех, кто не мог родить в дальнейшем. Я заперла дверь бабушкиной квартиры на все замки. Здесь пахло старыми книгами и лавандой — это был мой личный бункер. Я не зажигала свет, сумерки были ко мне милосерднее, чем лампы. Прошла на кухню, достала из шкафчика синий пузырек и вытряхнула две капсулы. Глоток воды — и спустя пятнадцать минут мир начал терять свои острые края. Тревога, эта колючая проволока, вечно стягивающая мою грудную клетку, наконец обмякла. Таблетки — мой единственный архитектурный проект, который еще работал верно: они выстраивали вокруг меня стену, за которой боль превращалась в невнятное бормотание за стеной. Я прижала лоб к прохладному стеклу. Внизу, у границы парка, где овраг зарос колючим малинником, я заметила движение. Какое-то неправильное, слишком темное пятно на фоне серой травы. Мой затуманенный мозг лениво зафиксировал: “Что-то там не на своем месте” Я накинула куртку, которая раньше была мне впору, а теперь висела, как чехол на швабре, и вышла на улицу. Страха не было. Моя святая троица из антидепрессантов и транквилизаторов надежно заблокировала инстинкт самосохранения, оставив только холодное любопытство. У оврага пахло сырой землей и медью. Запах крови был настолько густым, что я почти почувствовала его привкус. В грязи лежал зверь. Огромный. Черный. Настоящий монстр в этом заброшенном овраге, полном обломков деревьев и мусора. Он хрипел, и каждый вдох давался ему с булькающим звуком, словно его легкие были полны воды. — Привет, товарищ по несчастью. — я опустилась на колени прямо в грязь. Холод пропитал джинсы, но я лишь отметила это как статистический факт. — Похоже, твой проект тоже близок к сносу? Громадный янтарный глаз открылся. В нем не было ярости, только то же самое, что я видела в коридорах больницы — немое, звериное недоумение: «Почему именно я?». — Ну уж нет. — прошептала я, нащупывая пальцами край старого, жесткого брезента, брошенного кем-то у края оврага. — У меня сегодня дедлайн по милосердию. К тому же, если я дам тебе сдохнуть, мир станет еще менее приятным. Я потянула его на себя. Мышцы заныли, в голове вспыхнули искры от усилия, на которое мое истощенное тело не имело права. Но я тянула. Я смотрела на этот израненный мех и впервые за долгое время чувствовала не пустоту, а упрямство. Если я залатаю этот объект, если я не дам ему рассыпаться, возможно, в моей собственной разрушенной архитектуре тоже восстановится хотя бы одна несущая стена. Глупо верить в чудеса, я-то знаю. Но в расчеты и чертежи верить можно. И мой новый расчет был прост: мы оба слишком поломаны, чтобы бросать друг друга в этой грязи. Таня вошла в квартиру, как заходит проверка в аварийное здание — с порога начав выискивать трещины. От неё пахло дождем, дорогими духами и тем особым больничным холодком, который я теперь за версту чуяла. Когда-то мы с ней вместе прогуливали уроки и мечтали о великом, но сейчас она смотрела на мой серый цвет лица и острые ключицы так, будто я была её самым безнадежным пациентом. — Рита, у тебя точно крыша поехала от всех этих таблеток. — она даже не разулась, застыв в дверях кухни. — Я врач, Рита! Я людей лечу! А это… это что вообще такое? Это же не собака. Это целый медведь в собачьей шкуре. Я сидела на табуретке, вцепившись пальцами в край столешницы. Руки дрожали, и я надеялась, что в полумраке она этого не заметит. Таблетки уже подействовали — в голове плавал приятный, густой туман. Голос Тани доносился как будто через подушку, и это было чертовски удобно: я понимала, что она права, что я притащила домой опасность, но мне было попросту… всё равно. — В него стреляли, Тань. Достань дробь. Пожалуйста. — Я гинеколог! — она сорвалась на шипение, сбрасывая сумку. — Ты понимаешь, что если он очнется и решит, что я ковыряю его просто так, он нас обеих перекусит, как сухие ветки? — Не очнется. Я вколола ему лошадиную дозу своего снотворного. Меня оно вырубает намертво, его тоже должно привалить. Я протянула ей водку и салфетки. Мысленно я уже расчертила план действий: остановить течь, убрать инородные предметы, заделать брешь. Для меня этот зверь стал ещё одним проектом, который нельзя было бросать в руинах. Таня долго мылась, ворча под нос. Но стоило ей взять инструменты, как всё лишнее из неё вылетело. Взгляд стал жестким, точным — профессионал победил испуганную женщину. — Лампу поверни. Еще ближе! — командовала она. Я стояла рядом, кожей чувствуя жар, исходящий от зверя. От него несло лесом, мокрой шерстью и кровью. Странно, но меня не тошнило. Вид разрезанной кожи и крови уже давно стал для меня чем-то обыденным. Тело — это просто конструкция. Кожа — оболочка, мышцы — опоры. Мои опоры подвели меня в Минздраве, его — в этом овраге. — Ну и мясо… — шептала Таня, копаясь в ране. — Рита, посмотри на эти мышцы. Я таких даже у качков не видела. Словно под шкурой не плоть, а стальные жгуты. Дробь должна была кости в труху размолоть, а она просто застряла. Дзынь. Первая дробина ударилась о дно стеклянного блюдца. Я смотрела на этот маленький серый шарик и не могла поверить, что такая ерунда может свалить с ног махину. Против меня работали собственные клетки, против него — кусочки свинца. По сути, мы оба стали жертвами дурацкой ошибки в системе. — Пять… шесть… семь… Таня закончила, когда я уже начала тихонько сползать по стенке. Сил не осталось совсем. Болезнь научила меня: за каждую минуту активности придется платить часами неподвижности. — Слушай меня внимательно. — Таня вытирала руки, глядя на меня со смесью жалости и злости. — Я вколола ему антибиотик, зашила то, что могла. Но две дробины застряли слишком глубоко под лопаткой. Если начну их тянуть, он просто истечет кровью здесь, на твоем линолеуме. Нужно в клинику, на рентген. — Тань, его там пристрелят. — И будут правы! Ритуль, ты на себя посмотри. Ты прозрачная стала. Сама еле дышишь, а тащишь в дом монстра. На кой черт он тебе сдался? Я посмотрела на пса. Его глаз, огромный, желтый, на миг приоткрылся. В нем не было дикости. Была только та самая усталость и глухое непонимание: «За что мне это?». Это был взгляд, который я видела в зеркале каждое божье утро. — Он не монстр. Он такой же поломанный, как и я. Иди, Тань. Спасибо тебе. Когда за ней закрылась дверь, в квартире стало оглушительно тихо. Я выключила лампу и прямо в одежде сползла на пол, рядом с его огромной головой. Мои пальцы, похожие на сухие веточки, зарылись в его густую черную шерсть. Он был горячим. Намного теплее любого человека. Я прижалась лбом к его шее, слушая его сердце. Тук… Тук… Тук… Мощный, тяжелый ритм. Мое собственное сердце обычно колотилось в панике, а тут была настоящая сила. — Знаешь, — прошептала я ему в ухо, — у меня тоже есть шрамы. И внутри меня тоже сидит свинец, который никакой врач не вырежет. Мы с тобой два бракованных чертежа. Так что давай, не помирай. Мне будет обидно, если я зря испортила ковер. Я уснула там же, на полу, привалившись к его теплому плечу. В ту ночь мне впервые за долгое время не снился запах больницы. Мне снился бег. Сумасшедший, пьянящий бег сквозь ночной лес, где мои ноги были полны сил, а в груди не было ни боли, ни страха. Я была частью чего-то большого и очень сильного.