Противостояние

В клубе дым стоял столбом, музыка — лишь глухой пульс за стеной, будто само здание затаило дыхание. Зейн сидел у барной стойки и ждал не слухов, а железных доказательств. Конкурент, о котором шли разговоры, замышлял не просто передел рынков. Он готовил удар, после которого не останется ни договорённостей, ни самих договорившихся. Перехваченные курьерские записи и обрывки телефонных разговоров сходились в одном: он ведёт переговоры с отделом по борьбе с организованной преступностью. Цель была не просто стукачество — он хотел сдать всю сеть, чтобы исчезнуть с чистыми руками и полными карманами. Зейну нужны были не намёки, а плёнки: кадры, где тот лично передаёт детективу толстый конверт с компроматом. Без этого кусочка пазла любая расправа превратится в месть, а месть — в лишние вопросы. Он провёл пальцем по краю стакана и не сразу заметил кровь: острота треснувшего стекла оказалась тоньше боли. Капля упала на дерево, расползлась круглой точкой — как финальный знак в приговоре, который ещё только предстояло написать. — Если к рассвету плёнки не у меня в кармане… — голос у него стал тише скрипа старой виселицы. Неон бил в лицо, отбрасывая на скулы тени клыков. В этот момент дверь в VIP-зону приоткрылась, и Змей вытянул шею, словно проверяя, не оборвалась ли уже та самая струна. — Босс, их всё нет. Уже за полночь, — дрогнул он, подползая к бару на ощупь. Зейн промолчал. Он коснулся кончиками пальцев края стакана – будто проверял температуру льда, – и лёд тотчас треснул. Трещинка побежала по толстому стеклу тонкой серебряной нитью, будто кто-то аккуратно расчертил хрусталь будущим разломом. Змей заметил, как побелели костяшки её пальцев: кожа натянулась, будто под тончайшей тафтой скрывались кружева кровеносных сетей. — Где они? — спросила он совсем тихо, но каждое слово отдавалось в груди Змея провалом, словно он стоял на краю раскрытого люка. Взгляд Зейна — не взгляд, а прицел — скользил по танцполу, выискивая не тех, кто должен был прийти, а тех, кто мог уже не уйти. В его глазах мерцало нечто худшее, чем ярость: ледяная формула расчёта. Убийца, взвешивающий, с какой жертвы начать. — Найди их, — слова упали тяжело, как камни. — Или я начну считать потери. Первым в списке будешь ты. Басы клуба били по барабанным перепонкам, смешиваясь с запахом пота и алкоголя. Стробоскоп выхватывал из темноты извивающиеся тела, создавая иллюзию хаоса. Но для Зейна всё вокруг застыло, пока он наблюдал, как Змей растворяется в толпе. Каждая секунда усиливала его гнев, превращая терпение в тлеющие угли. Лёд в стакане давно растаял, оставив лишь горькую воду — точь-в-точь как его настроение. — Верность… — прошептал он, перекатывая мокрые кубики льда в бокале. Взгляд скользнул к курьеру, и в глубине его глаз вспыхнуло нечто неожиданное. Женские волосы — светлые, как переплавленное золото, — рассыпались по плечам, будто нарочно отвлекая от смертельного счёта. Его свободная рука сжалась в кулак, кольца зловеще сверкнули в полумраке. «Она — курьер» - смс-ка и фото от Змея. …и в ту же секунду вся его ярость прорезала себе канал не вниз — к кулакам и кулакам других, — а вглубь, в самую сердцевину, где когда-то жил человек, способный сочувствовать. «Она — курьер». Зейн выдохнул сквозь зубы, и воздух вышел холодным, будто из морозильника. Золотистые волосы на фото светились, как капли ртути на солнце: тот самый цвет, что когда-то мелькал у него за окном детской, когда мать гладила ему голову и шептала: «Не бери чужое, сынок, всё возвращается». Он опустил телефон на стойку, придавил ладонью — экран треснул, но фото не исчезло. В голове пронеслась простая арифметика: курьер должен был быть здесь десять минут назад; курьер — девушка; девушка — невинный пешка или расчётливая самка-вдова? Басы клуба вновь ударили, и стробоскоп выхватил её из толпы: она стояла у колонны, в узком чёрном платье, будто вырезанном из тени самой ночи. Глаза — большие, тёмные, с прищуром, в котором Зейн углядел собственный прицел. В руках — маленькая серебристая клатч-кейс, цепочка блестела, как наручники. Он сделал первый шаг — осторожно, будто пробовал пол на вес. Второй. Третий. И вот уже музыка ушла куда-то в трубы, и остались только двое: он и она, связанные невидимым канатом, который либо натянется, либо порвётся. — Ты опоздала, — сказал он, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Голос был низкий, хрипловатый, но в нём не звучала угроза; скорее, констатация факта, после которой всё может пойти по новому сценарию. Она подняла подбородок, и свет коснулся её шеи — тонкой, будто из фарфора, на которой дрогнула, но не сломалась жилка. — Я не опаздываю. Я пришла пораньше, чтобы посмотреть, кто будет ждать. — Она открыла клатч, достала тонкий конверт, переложенный серой плёнкой. — И решить, отдавать или нет. Его свободная рука сжалась в кулак — не спеша, как вальсирующая тень, — и кольца вспыхнули в полумраке, оставляя на коже бледные полумесяца, будто лев коснулся добычи когтем. Улыбка выползла медленно, по круговой дорожке: сначала уголок губ, затем клыки, затем хищная дуга. Но в этот раз в изгибе рта промелькнула щель в броне — тонкая, как шёлковая нитка, и через неё внутрь просочилось нечто тёплое, почти человеческое. Пять минут. Вот и вся вечность, что осталась у неё. Часы тикали — тик-так, тик-так —, отбивая пассакаллию на костях времени, каждый такт — взведённый курок. Но он не шевелился: наблюдал, позволяя секундам тянуться, как смолу. Рейчел переступила порог зала, и пол под ней превратился в тонкий лёд: каждый шаг — осторожный, испытующий, будто она шла по зеркалу, что вот-вот треснет. Полумрак щадил её, но дальний стол — его стол — светился внутренним маяком, притягивая взгляд, как магнит притягивает осколки. Шаги звучали: тук-тук-тук — сердечный ритм, отданный в эхо пустого зала. Зейн провёл языком по клыку — медь и соль, железо и предвкушение — и пальцы разжались, будто жалея стекло. Его взгляд тяжёлый, как бархатный занавес, скользнул по её силуэту: плечи — тонкая линия лебединой шеи — талия, где ткань шепчет о тепле кожи — и дальше, до каблука, что стучал в пол серебряным копытом. Хрупкость, обёрнутая в шёлк, — и он больше не мог делать вид, будто это не задевает. — Это заняло у тебя слишком много времени, — проговорил он, и голос вышел дымным кольцом, что обвивает запястье, — или ты надеялась, что я просто… забуду вкус? Пальцы Зейна отбили ритм по столу: раз-два-три, пауза, раз-два — финал медленного фокстрота. Воздух между ними потрескивал, как шёлк, натянутый на электрический провод; в нём кружилась острая, как лезвие бритвы, нота желания, и каждый вдох пах горьким миндалём. — Как тебя зовут? — спросил он не громче, чем дыхание. — Рейчел, — ответила она, и имя вышло ровным, будто она произнесла его уже тысячу раз в пустоте, тренируясь не дрогнуть.