Противостояние

Глава 7

Они стояли на ковре в кабинете босса — ковре, где орнамент повторялся, как грех, который не отмыть.

Босс, притихший, будто кто-то вывернул ему звук, снюхался с полицией: его пальцы дрожали над золотой пепельницей, словно это была рация, и он ждал, когда ему разрешат дышать.

Чёрные кожаные ботинки бесшумно ступали по узорчатому ковру, оставляя после себя лишь запах: дорогой парфюм, в который кто-то добавил каплю железа — будто духи пропитывались его костяшками, где ещё хранилась чужая кровь.

— Скучала по мне, принцесса? — Он провёл языком по нижней губе, оставляя её влажной, словно подписывал контракт своей слюной. — Сейчас мы аккуратно разложим по полочкам, сколько именно ты мне должна.

Рейчел почувствовала, как сердце её внезапно стало маленьким, как будто кто-то включил режим «лёгкий» в настройках тела.

Она стояла в вечернем платье — чёрное, обтягивающее, как вторая кожа, с разрезом до середины бедра, будто кто-то начал разрезать картину и передумал. Босоножки на высоком каблуке клацали по плитке, как кастаньеты, отчего у охранников дёргались веки. Поверх платья — куртка для езды на мопеде: кожаная, с потёртостями на локтях, будто она действительно падала, но падала стильно. В руке — клатч, маленький, как ящерица, из которого она только что доставала флешку, и теперь замок щёлкал, будто ящерица зевала от усталости.

Она боялась.

Не той дрожью, что можно спрятать за смехом, а той, что поднимается из пяток, как вода в лифте, и останавливается в горле — комок, который нельзя проглотить, нельзя выплюнуть.

Она боялась Зейна — не как человека, а как явления: будто он был метеоритом, который когда-то уже упал на её планету, и теперь просто возвращался, чтобы забрать то, что оставил.

— Начнём с малого, — Зейн, не спеша, снял перчатку, обнажая синяки на суставах: фиолетово-синие полумесяцы, похожие на неправильные пуговицы, пришитые к коже. — Кто вложил тебе в руку этот... — он сделал паузу, позволяя паузе полизать её мочку, — ...очаровательный ножичек, зайка?

Рейчел взорвалась.

— «Зайки» у тебя в борделе пляшут! — её голос звенел, как разбитое стекло, по которому кто-то продолжает водить пальцем. — Меня зовут Рейчел. И нож мне дал он, — она с вызовом посмотрела на босса; в её голосе дрожал гнев, как электрическая лампочка, которую трогают мокрыми пальцами.

Но под гневом — под тонкой корочкой ярости — было другое:

Она чувствовала, как Зейн смотрит на неё — не как на врага, а как на книгу, которую он уже читал, но забыл концовку.

И в этом взгляде было что-то романтическое:

Не «я тебя уничтожу», а «я тебя перечитаю».

Не «я тебя сломаю», а «я тебя допишу».

Она боялась — и в этой страхе имелось тепло, будто она стояла на краю пропасти и чувствовала, как ветер поднимается снизу, обдувая ноги, и она не знала — упадёт ли она, или взлетит.

— Рейчел... В тебе есть огонь. Признаю. — Хватка его взгляда дёрнулась, заставляя её вздрогнуть: будто кто-то внезапно вывернул зрачок наизнанку. — Но пламя сжигает всех.

Она смотрела на него — и в этот момент поняла:

Она не просто боится.

Ей это нравится, будто кто-то делал коктейль: капля чужой артериальной жизни, взболтать, но не перемешивать.