Противостояние

Глава 8

Рейчел вдохнула — воздух студёный, по лёгким пробежала дрожь, будто она вдруг вспомнила вкус морозца на языке.

— Значит, Зейн, ты мне должен, — её голос задрожал, но не от страха, а от напряжения: струна, готовая лопнуть, но ещё держащая музыку. — Я тебе — империю, ты мне — свободу. Как тебе такой обмен? Ведь ты хозяин слова? Честный босс? Верно?

Он стоял слишком близко — кожа под его рубашкой холодная, как мрамор, дыхание горячим клубком касалось её скул. Взгляд Зейна плавно сполз по телу, как дым от сигары, обволакивая линию ее бёдер, изгиб талии, дрожь в ключице — оставляя после себя едва заметную влагу: не пот, а что-то более тайное.

— Свободы? — Зейн рассмеялся, смех звучал тихо, почти шёпот, и в этом шёпоте слышалась не угроза, а предложение. — Ты не хочешь свободы, Рейчел. Ты мечтаешь, чтобы я гнался за тобой… как волк за запахом, который уже вошёл в кровь. Ты кокетка и ты боишься.

Он наклонился — не рывком, а мягким движением, будто кто-то опускает градусник в воду, ожидая, где остановится ртуть. Мужские губы коснулись её шеи — не поцелуй, а лишь прикосновение, но тёплое, и от него по коже побежала дрожь-струна, которая не знала, куда играть дальше.

— А я всегда беру то, что хочу, — прошептал он ей под ухо, и голос растянулся на ее коже нежно, как будто он говорил это впервые — не приказ, а исповедь.

Рука его улеглась на талию — не схватила, лишь легла, ладонь обогнула изгиб, будто пробовала форму на память. Пальцы вошли в ткань платья, не разрывая, а просто удерживая — и держали так, что она почувствовала, как ткань начинает дышать в такт его пульсу.

— Слушай внимательно, — губы скользнули к виску Рейчел, оставляя ожег без огня. — Либо ты уходишь со мной сейчас, и я развлекаюсь с тобой до рассвета… Либо сжигаю этот помойник дотла — Зейн коснулся подола платья, поднял его на сантиметр, и холодный воздух коснулся кожи бедер, словно кто-то провёл по ним лезвием, но лезвием, которое не режет, а просто напоминает, что оно может. — И смотрю, как ты горишь первой.

Его другая рука скользнула вниз — не вгрызаясь, лишь касаясь кончиками пальцев края кружевного белья, будто он пробовал, можно ли тронуть то, что ещё не разрешено. Зейн не тянул, не рвал — он измерял расстояние между «можно» и «нельзя», и каждый миллиметр записывался в его памяти.

Рейчел зажмурилась — не от боли, а от избытка.

Она чувствовала: если сейчас шагнет вперёд, то упадёт не вниз, а внутрь — в тёплую, тёмную, опасную воду, где нет дна, но есть руки, которые умеют держать и трогать.

И она шагнула.