Противостояние

Глава 6

Рейчал почувствовала его возбуждение — тяжесть, впившуюся в её поясницу, как незапланированный камертон, отчего внутренний монитор дрожал, показывая красные пиксели на чёрном: страх, желание, страх, желание. Ненависть и жажда сплелись в тугой морской узел, который можно расшевелить, только перекусив между зубами.

— И только я решу, — выдохнул он ей под лопатку, где кожа тоньше письменной бумаги, — достойна ли ты получить то, о чём просишь.

Слова застряли между ними — костяной крючок в мягком небе; она чувствовала, как они тянут, тянут, пока речь не превращается в протяжный гортанный звук-скобку. Тело дрожало, как гитара в руках дебютанта, страх смешивался с предательским теплом, стекающим по животу сладкой, вязкой струёй — тёплый шоколад, который не успеваешь слизать, и он уже застывает на подбородке.

Он видел. Чувствовал. Дышал в такт её дрожи, как опытный аккомпаниатор.

Резкий рывок — удар ногой, толчок в грудь: она рванула вперёд, как зверёк, чуявший смерть, и в этот момент стала почти прозрачной — только костная структура и свист воздуха между рёбер.

Зейн согнулся, проклятие вырвалось с хрипом-скрежетом, но уже через секунду мышцы напряглись, кровь ударила в виски бойким шампанским. Он распрямился, и смех — хриплый, как старый диск, поцарапанный иглой — отразился от бетонных стен, вернулся эхом и ударил её в темечко.

Желание разрывало вены изнутри; он чувствовал, как раскалённая сталь прокатывается под кожей, оставляя красные полосы-шоссе. Каждая капля крови кричала о ней — о том, как её тело содрогнётся под ним, как губы раскроются в беззвучном стоне-апострофе.

Он сжал кулаки до хруста суставов, вспоминая шёлк её кожи, дрожь в голосе, предательскую влагу между бёдер — словно кто-то пролил на него каплю духов «пантер», и теперь запах не выветрится до конца жизни.

Мужчина втянул полной грудью, впитывая её аромат, оставшийся в воздухе — смесь дешёвого парфюма, дождя и собственного страха. Его тело всё ещё хранило следы их близости: тепло ладони на ключице, вибрация голоса в ухе, призрак колена между колен…и это разгоралось в нём ещё большее желание — нечто, что можно было бы назвать «пост-апокалиптической тоской», если б не живая она, дрожащая, солёная, настоящая..

Рейчал вбегала внутрь — не сквозь дверь, а сквозь мгновение, когда секундная стрелка замирает, чтобы перевести дыхание. Потому что за спиной все еще дышал Зейн. В глазах того так и полыхал не просто голод — это было безумие первобытное и безжалостное, как ледник, который спустя тысячелетия решает: пора двигаться — и движется, срезая деревья и города.

Охранники в офисе остались позади, как старые статисты без слов: первый — плечо, второй — тень.

По коридорам — ковёр, пропитанный тысячами табачных подошв и перегаром вчерашнего шампанского. Подсобка клуба — дальняя комната, где свет ленив, как студент на паре, и воздух пропитан сигарным дымом, похожим на безысходность, сваренную на бесконечном огне.

Отец сидел, откинувшись, будто хотел откинуться ещё дальше — до стены, до забвения. Лицо в синяках: акварель, размазанная грубой кистью; дыхание — хриплое, как старая пленка, что заело в плеере.

Босс — обрюзгший стервятник в шёлке, которые не летают, а плавают в собственном жиру. Он оторвался от пачки купюр, словно от губ матери, когда она ворвалась.

Охранники дернулись, но Рейчал уже проскользнула мимо — улитка, оставляющая за собой блестящую дорожку страха. В руке — ключи от мопеда, сжатые как нож: маленькие, зубчатые, металлические — и уже несчастные.

— Я передала флешку! — голос сорвался на крик, как старая пластинка, что заело в проигрывателе. — Теперь отпусти его!

Босс усмехнулся. Пепел упал на плечо отца — пепел, который мог бы быть пеплом её надежды. Золотые зубы блеснули, будто нашли новую валюту.

— Милая, — он промурлыкал, как кот, лижущий сливки с крови. — Ты думаешь, это из-за поездки?

Стол заскрипел, когда он наклонился — дерево жаловалось, что его заставляют говорить. Золотые зубы вспыхнули в полумраке, как маяк для терпящих кораблекрушение.

— Зейн назначил цену за твою хорошенькую головку, детка. А папочка… — плечи взмахнули в фальшивом сожалении, будто крылья поддельного ангела. — Просто залог. Ничего личного…

Охранники сдвинулись, тени сомкнулись за её спиной — защёлкнулся капкан из сумерек. Ключи в руке внезапно показались такими маленькими, словно бы они от игрушечного замка в детском садике, где все двери ведут в стену.

— Ты же обещал! — её голос разбился, как старый фарфор, слёзы ожгли щёки, оставляя розовые полосы. — Причём тут кто-то? Отпусти его!

Босс рассмеялся — холодный, металлический звук, будто цепь по бетону, по которому кто-то тянет проигрыш.

Рейчел почувствовала, как переступает грань между «ещё можно» и «уже нельзя» — подошвы её босоножек скользнули по лакированному ободранному местами ковру, и этим скользком она внезапно оказалась внутри аквариума, где вода из дыма и страха.

— Видишь ли, детка, — сигара вспыхнула, осветив его жёлтые зубы, как маячок-вспышка на заднем фоне ночного селфи, — когда играешь с большими мальчиками, надо быть готовой к последствиям.

Отец попытался заговорить, но кашель разорвал слова, превратив их в рваные флажки. Глаза его кричали без звука — два беззвучных киноскрина, где всё понятно и ничего не слышно.

Пол поплыл под ногами — ламинат превратился в тёплую жвачку, прилипающую к подошвам. Стены сжались, будто кто-то выдул комнату из стеклянной банки и теперь затягивал пробку. Ловушка захлопнулась: мягко, почти интимно, как крышка на пластиковом контейнере с йогуртом.

Теперь она была не пешкой — пешки хотя бы двигаются. Теперь она была добычей: фигуркой из набора «покемон», которую уже обменяли, и теперь она просто ждёт, пока её положат на стол к новому хозяину.

Босс самоуверенно выдохнул струю дыма, наблюдая за ней из-под полуприкрытых век, как хищник, который не спешит — у него вечность, а у добычи только последний вдох. Он щёлкнул пальцами, и один из охранников дёрнул голову её отца за волосы назад, обнажая багровые синяки на горле — как будто показывал редкую марку в альбоме: «Смотри, дочка, папа стал коллекцией».

— Обещания... — босс растянул слова, как жвачку, которую можно жевать до утра, не спеша стряхивая пепел с рукава своего шелкового пиджака. Золотая пепельница на столе отражала тусклый свет лампы, когда он постучал по ней сигарой — будто бил мелким барабаном, оповещая: «Битва началась, но она уже проиграна».

Его взгляд скользнул к двери, где тени охранников замерли в ожидании — четыре тёмных пикселя на экране, готовые превратиться в gif-анимацию насилия.

Массивная дубовая дверь с резными панелями распахнулась с глухим стуком, ударившись о латунную ограничительную пластину на стене — как будто кто-то включил следующий уровень в компьютерной игре, и в комнату вошёл босс-после-босса.

Зейн вошёл не спеша, сознательно растягивая секунду до тонкой ленты, по которой потом можно будет вышить новую маску. Его чёрные кожаные перчатки были испачканы засохшей кровью — как будто он только что подписал контракт собственным телом. Одна прядь тёмных волос выбилась и прилипла ко лбу — влажный штрих, который делал лицо ещё более незавершённым, а значит — опасным. За ним, как тени, следовали Змей с характерным шрамом через левую бровь и двое крепких мужчин в одинаковых чёрных костюмах — будто кто-то скопировал одного и теперь не знал, как удалить лишних.