Противостояние

Глава 5

Другая рука Зейна вошла в её волосы властно, будто погружает ладонь в тёплую жидкую ночь: пальцы скользили по прядям, запрокидывали голову, обнажая горло — длинную белую дорогу, по которой так приятно ехать вечным ночным экспрессом.

— Не торгуются с тем, кто держит весь стол, — дыхание обожгло ее ухо шёпотом-спиртовкой: виски, табак и что-то ещё, что нельзя купить. — А ты теперь часть ставки. Но раз уж ты так вежливо попросила… — пауза, в которой можно было бы уместить целую ночь проказ, — я сделаю это… помедленнее.

Ложь сочилась с его губ гуще карамели, и она чувствовала, как сладость этой лжи стекает по её гортани, оставляя липкий след на слизистой. Пальцы скользнули по её шее, оставляя невидимые ожоги, как будто он писал на её коже свои условия контракта невидимыми чернилами, которые проявятся позже, когда будет уже поздно.

Тени сплетались на асфальте, город приглушил звуки. Здесь теперь только они: палач и его приговорённая, — и между ними — расстояние одного вдоха, который никто не спешил делать.

Рейчел знала боль лучше, чем ласку. И этот мужчина — слишком красивый для монстра — пах ею: его духи были дорогими, но под ними слышался дешёвый страх, и этот запах возбуждал её больше, чем любые деньги.

Её рука рванулась к карману — нож блеснул, как последняя надежда, как луна, что всплывает из-за туч. Лезвие прокатилось по его боку, разрывая дорогую ткань, и она почувствовала, как тепло его кожи смешалось с теплом её ладони.

Хватка на волосах ослабла на секунду — достаточно, чтобы она увидела в его глазах не гнев, а удивление.

Кто кого теперь поймал?

— Правда, не так больно? — её шёпот прозвучал хрипло, а глаза горели безумной решимостью.

Нож в его боку блеснул тусклым серебром — как старая монета, что приносит удачу только одному.

Зейн не дрогнул; дрогнули только линии губ — аккуратный выбритый, отчего усмешка обрела вкус почти сладкий, как апельсиновая корка по языку.

В глазах не зарева боль, а охотничья радость: зверь, у которого наконец появилась достойная добыча — с тем же железом в клыках, что и у него.

— О, малышка… — Три слога, но в середине мягкий пласт, как перезревший сливы; голос уложился ей под ребро — ласково, режуще. — Ты и представить не можешь, насколько ты ошибаешься.

Ладонь — маленький экскаватор из костей и плоти — сомкнулась на её запястье; костяшки его побелели, выворачиваясь из-под кожи, словно хотели показать внутреннюю сталь. Сталь действительно звякнула: нож ушёл вниз, ударился в асфальт и прокатился, оставляя серебристую дорожку-комету. Её последняя надежда оборвалась металлическим звоном струны, у которой отрезали культяку.

На его боку — тонкая алые зёрна; кровь не текла, а сосредоточилась: аккуратная точка-ромашка, которую можно было бы нарисовать пером-перьевкой.

Напряжение тут же усилилось в волосах у неё на затылке: пальцы вошли глубже, вспахивая пахучую ночную почву — она вздрогнула, как будто между прядями пронзительно щекотали электрод.

В глазах Зейна — не гнев, а нечто глубже: бездонный шахтный ствол, где верёвка лестницы сплетается из собственного хвоста.

— Умная девочка, — прошептал он, и это был комплимент, обёрнутый в удавку. — Но промах.

Та же ладонь тянулась дальше: схватила ее запястье другой руки — лёгкий треск сустава, как трещит морёный паркет в старом особняке. Лезвие, поднятое им, стало зеркалом: сначала отразило её пульс на перламутровой стали, потом прижалось к вене, где синий барабанчик бил «тук-тук-тук» в девятьсот ударов в минуту. Рейчал не успела среагировать.

Тела их оказались на расстоянии полувздоха: грудь к груди, но не касаясь — будто между ними натянуто тонкое стекло. Она ощущала его возбуждение — тяжёлый, как бархатный молот, удар стука сердца передался ей ребром. Собственные лёгкие хватали воздух короткими сериями: пульсография страха, в которую вкраплены капли необъяснимого желания — алмазных, острых и холодных.

Зейн наклонился ближе: ее губы коснулись раковины ее уха, как студёная капля ртути, что скользит по стеклу термометра. Это была пародия на поцелуй, но пародия столь идеальная, что казалась оригиналом. Лезвие прижалось к её шее — холоднее его голоса.

— Попробуй ещё раз, — шёпот вошёл в ее кровь, как спирт в рассечённую ткань, обжигая и стерилизуя одновременно. — Или признаешь, что начала дрожать от собственной дерзости?

Он приподнял нож, и в лунной блёклости сталь превратилась в серебряную бабочку, что вот-вот взмахнёт, но пока просто дышит на её коже.

Они застыли — не статуя и пьедестал, а две линии одной спирали: кто выше — тот глубже.

Грудь его легла к её спине, словно второе сердце, перебивающее ритм первого; дыхание переплелось — горячее, с перерывами, как сигналы азбуки Морзе, что шлют друг другу «я здесь / ты моя».

Рейчел поняла: перед ней не бандит в клетчатом пальто, а хищник в кожаном свете, кто смакует страх, как конфету «пти-фи»: сначала тонкая корочка, потом липкая кашка, потом — хруст косточки внутри.

Тело отвечало прежде ума: волны поднимались от подмышек до колен, ломая привычный пульс на синкопу, на полутоны; ненависть к себе смешалась с неизбежностью, как когтистая ткань с шёлком.

— Хочешь, чтобы я называла тебя папочкой? — шепнула она, дрожащим примусом: огонь есть, но подача сбивается. Слёзы текли солёной дорогой, по которой, если подумать, можно было бы дойти до моря.

Зейн замер, оценивая подарок-вызывание: губы подрагивали, словно выбирали аккорд.

Пальцы перестроились на запястье — не клещ, а браслет-метка, который останется, даже когда кожа сменится.

Она сжалась — маленькая, разбитая, прекрасная в своём падении, как чайная розочка, что случайно выскочила из букета прямо под каблук.

— Нет. Я выбираю жизнь… — голос сорвался на фальцет, зная, что это ложь, но ложь, уложенная в стихи, всё же стоит прочтения.

Нож упал: тусклый метеор, звякнул о мокрый асфальт, растворился в тишине, как плохой риф в хорошей песне.

Зейн дёрнул её за волосы — не рывок, а дирижёрский жест: аллегро, форте — взгляд вынужден подняться и утонуть в бездне его глаз, где плавали чёрные лучи.

— Жизнь? — большой палец соскреб слёзы, ноготь впился в мякоть щеки, оставляя полумесяц-закладку. — Ты получишь только то, что я дам.

И добавил шёпотом-инструкцией: — А я дам неспешно, страница за страницей, пока не дойдём до той главы, где ты сама попросишь пунктир превратить в восклицание.

Он наклонился ближе: губы коснулись ушной раковины — последнее предупреждение, отпечатанное горячим воском.

— И это будет хуже смерти. Лучше. Длиннее. С подробностями.

Притянул её в себя — не в объятья, а в орбиту: их дыхание совпало, как два диктора, что читают один и тот же эротический роман в прямом эфире.

Её стон растворился в городском гуле-басе, но он поймал его зубами — проглотил, как крошку, и потребовал добавки.

Ладонь скользнула выше — металлическая оправа, обхватившая горло-драгоценность: не душит, а лишь проверяет блеск, не забывая сообщить — камень держится крепко, но огранку выбирает оправа.

— А сегодня вечером… — он шепнул финальный заголовок, слова обожгли мягким пламенем: — Я заставлю тебя умолять. Без спешки. С паузами. С примечаниями под линией.