Противостояние

Глава 4

Сердце Рейчел билось так, будто пыталось вырваться из клетки: тук-тук-тук — перепончатые крылья о стеклянные стенки.

Она знала — заказ пах ловушкой.

Но Зейн не догадывался, что принесла ему не просто флешку, а собственный смертный приговор.

Ледяной пот стекал по вискам, смешиваясь с тушью, и оставлял на скулах серые дорожки, когда она вспоминала условия сделки.

Её отец — человек, которого она нашла полгода назад после двадцати лет разлуки — теперь был заложником.

Долг, который он накопил, превышал все разумные пределы; каждый новый день подкидывал проценты, как угольки в костёр под ногами.

Неоновые огни клуба расплывались в слезах, когда она сворачивала в переулок.

Каждый шаг отдавался болью — не в стопах, а где-то глубже, между ребрами, где живёт страх за другого.

Завтра она проснётся уже не свободной: тело, имя, даже дыхание будут чужими.

Её пальцы дрожали, доставая телефон.

Одно сообщение — и сделка будет завершена.

Отец выйдет на свободу.

А она… она просто исчезнет, растворится в ночной влаге, как последняя нота фортепьянного этюда, сыгранного на разбитом инструменте.

И всего час спустя, когда она уже стояла у офиса босса, голос Зейна прорезал темноту ещё до того, как она услышала шаги.

Он возник из тени внезапно, будто сама ночь его породила, — не вышел, не вышагнул, а возник: плечи под пальто, воротник поднят, в руке — флешка, что переливалась холодным зрачком.

— Уже бежишь? — Голос Зейна был негромким, но он наполнил пространство глубже, чем любой крик: бархат с ноткой табачного дыма и свежего холода. — А я думал, ты крепче.

Флешка поблёскивала в его пальцах, как сломанный ключ от клетки, который всё ещё способен повернуться в замке.

В полумраке его глаза казались чернее самой тьмы — и при этом светлее любого рассвета, потому что в них не жил гнев, а жил интерес, живой и почти нежный.

Рейчел вскинула подбородок, но внутри всё сжалось, будто кто-то кулаком сжал все струны разом.

— Куда так спешишь? — его шёпот обжёг кожу не огнём, а тёплым паром, что поднимается над чашкой чая в первый морозный вечер. — Я пришёл не цеплять. Я пришёл посмотреть, как звучит твоя последняя нота.

Тень от его фигуры накрыла её полностью, но не тяжестью, а шалью, только что снятой с чужих плеч — тёплой, обволакивающей, с запахом дорогого табака и свежего ветра.

Где-то в офисе там наверху её отец ждал освобождения.

А здесь, сейчас, она стояла перед своей ценой, которую ещё не успела назвать, но уже чувствовала, как она пульсирует в висках, в запястьях, в самом центре тела, где страх и желание сплетаются в тугой узел.

Она сделала первый шаг к входу — и воздух за ней вздрогнул, будто дверь захлопнулась прежде, чем она дотронулась до ручки.

Зейн настиг её за секунду: не хватка, а воздушная волна, что подталкивает спину к стене.

— У меня дела, — вырвалось сквозь сухие губы; голос дрогнул, как натянутая струна.

— Дела? — Он шагнул ближе, сокращая дистанцию до одного вздоха. — Или ты просто боишься остаться со мной в одном месте?

Между ними заискрилось. Не электричество —что-то теплее: пар от кожи, смешанный с запахом её духов и его табака.

Рейчел почувствовала, как тело предаётся прежде, чем успевает сообразить: пульс ушёл в бег, кровь стучит в висках мелким барабаном, а внизу живота — тяжёлый, сладкий узел.

— Не бойся, — прошептал он: губы едва касались её мочки, даря не поцелуй, а обещание. — Я не кусаюсь… пока ты не попросишь глубже.

Его ладонь легла на стену рядом с её висок — не прижимает, просто перекрывает путь.

Локоть согнут так, что рукав отодвигается, обнажая вену, где у него бьётся время.

Она видит это, и её язык сам цепляется за вопрос: «А насколько оно синхронно с моим?»

— Сегодня ты не умрёшь, — добавил он тише, будто взвешивает каждое слово на кончиках пальцев. — Но и не уйдёшь.

Подбородок её дрогнул, поднялся — акт неповиновения, выполненный дрожащей мышцей.

Глаза — два озера страха, но в центре каждого — узкий островок надежды, и он смотрит туда, как на единственное место высадки.

— А можно… нежнее? — выдохнула она, почти касаясь его губ своим теплом.

Он улыбнулся: медленно, с прищуром, будто слушает, как струна переходит в другую тональность.

Рука опустилась со стены, но не отпустила: пальцы легли на её запястье — не сдавливают, лишь фиксируют пульс.

— Нежнее? — повторил он, придвигаясь так, что она чувствовала вибрацию его голоса у себя в ключице. — Попробуем. Но только если ты останешься до конца медленного темпа.

Он отпустил запястье, провёл большим пальцем по внутренней стороне ладони — линия жизни, линия сердца, линия желания — и оставил там тепло, которое не смыть.

Он замедлил дыхание, разглядывая её, как голодный зверь — что выберет? Сломать сейчас или растянуть удовольствие?

— Ты уже знаешь ответ, — его пальцы ослабли ровно настолько, чтобы она почувствовала — это милосердие временно.

— А знаешь, как тебя там… — её голос дрогнул, слёзы подступили к горлу, — Ты прав.

Тусклый свет выхватил из тьмы его лицо — тени скользили по резким чертам, когда её слова повисли между ними. На миг его хватка ослабла.

Большой палец ласкающие провёл по линии её подбородка — насмешливо, но без привычной жестокости.

— Это не так работает, принцесса, — его голос потерял привычную резкость.

Флешка щёлкнула о его пальцы — отвлекающий манёвр.

Другая рука впилась в её волосы, запрокидывая голову, обнажая горло.

Он наклонился ближе, и его дыхание коснулось её кожи, как тёплый ветерок.

— Ты пахнешь страхом и... , — шепнул он, прислонив к её лбу губы, словно мокрый-холодная марка на конверте с запретным посланием.

Потом — медленное спускание, как по ступеням забвения: подбородок, уголок рта, и наконец та влажная складка, что именуется «губы», но что есть, по сути, маленькая розовая лужа, в которой отражаются все несбывшиеся рассветы.

Он прикоснулся — не властно, а с той ленивой точностью, с какой перо каллиграфа касается бумаги: сначала лёгкое давление, затем впитывание, затем тончайшее всасывание, будто он пьёт её душу через соломинку из самой толщи мгновения, не спеша, потягивая дрожь, как коньяк, оставляя на слизистой послевкусие табу.

Она задрожала — крошечное землетрясение под кожей, — но пятки не шаркнули по асфальту: осталась, приросла, превратилась в колонну соли, в памятник собственному испугу.

Отрыв — будто страницу перелистнули: влажный хлопок, тонкий звук разъединения.

— Теперь ты моя, — прошептал он, и его дыхание ещё долго держало в заложниках её нижнюю губу. — Мы оба это знаем, а значит — можем не спешить.