Противостояние

Глава 1

В клубе дым стоял столбом, музыка — лишь глухой пульс за стеной, будто само здание затаило дыхание. Зейн сидел у барной стойки и ждал не слухов, а железных доказательств.

Конкурент, о котором шли разговоры, замышлял не просто передел рынков. Он готовил удар, после которого не останется ни договорённостей, ни самих договорившихся. Перехваченные курьерские записи и обрывки телефонных разговоров сходились в одном: он ведёт переговоры с отделом по борьбе с организованной преступностью. Цель была не просто стукачество — он хотел сдать всю сеть, чтобы исчезнуть с чистыми руками и полными карманами.

Зейну нужны были не намёки, а плёнки: кадры, где тот лично передаёт детективу толстый конверт с компроматом. Без этого кусочка пазла любая расправа превратится в месть, а месть — в лишние вопросы.

Он провёл пальцем по краю стакана и не сразу заметил кровь: острота треснувшего стекла оказалась тоньше боли. Капля упала на дерево, расползлась круглой точкой — как финальный знак в приговоре, который ещё только предстояло написать.

— Если к рассвету плёнки не у меня в кармане… — голос у него стал тише скрипа старой виселицы.

Неон бил в лицо, отбрасывая на скулы тени клыков. В этот момент дверь в VIP-зону приоткрылась, и Змей вытянул шею, словно проверяя, не оборвалась ли уже та самая струна.

— Босс, их всё нет. Уже за полночь, — дрогнул он, подползая к бару на ощупь.

Зейн промолчал. Он коснулся кончиками пальцев края стакана – будто проверял температуру льда, – и лёд тотчас треснул. Трещинка побежала по толстому стеклу тонкой серебряной нитью, будто кто-то аккуратно расчертил хрусталь будущим разломом. Змей заметил, как побелели костяшки её пальцев: кожа натянулась, будто под тончайшей тафтой скрывались кружева кровеносных сетей.

— Где они? — спросила он совсем тихо, но каждое слово отдавалось в груди Змея провалом, словно он стоял на краю раскрытого люка.

Взгляд Зейна — не взгляд, а прицел — скользил по танцполу, выискивая не тех, кто должен был прийти, а тех, кто мог уже не уйти. В его глазах мерцало нечто худшее, чем ярость: ледяная формула расчёта. Убийца, взвешивающий, с какой жертвы начать.

— Найди их, — слова упали тяжело, как камни. — Или я начну считать потери. Первым в списке будешь ты.

Басы клуба били по барабанным перепонкам, смешиваясь с запахом пота и алкоголя. Стробоскоп выхватывал из темноты извивающиеся тела, создавая иллюзию хаоса. Но для Зейна всё вокруг застыло, пока он наблюдал, как Змей растворяется в толпе.

Каждая секунда усиливала его гнев, превращая терпение в тлеющие угли. Лёд в стакане давно растаял, оставив лишь горькую воду — точь-в-точь как его настроение.

— Верность… — прошептал он, перекатывая мокрые кубики льда в бокале. Взгляд скользнул к курьеру, и в глубине его глаз вспыхнуло нечто неожиданное. Женские волосы — светлые, как переплавленное золото, — рассыпались по плечам, будто нарочно отвлекая от смертельного счёта.

Его свободная рука сжалась в кулак, кольца зловеще сверкнули в полумраке.

«Она — курьер» - смс-ка и фото от Змея.

…и в ту же секунду вся его ярость прорезала себе канал не вниз — к кулакам и кулакам других, — а вглубь, в самую сердцевину, где когда-то жил человек, способный сочувствовать. «Она — курьер».

Зейн выдохнул сквозь зубы, и воздух вышел холодным, будто из морозильника. Золотистые волосы на фото светились, как капли ртути на солнце: тот самый цвет, что когда-то мелькал у него за окном детской, когда мать гладила ему голову и шептала: «Не бери чужое, сынок, всё возвращается».

Он опустил телефон на стойку, придавил ладонью — экран треснул, но фото не исчезло. В голове пронеслась простая арифметика: курьер должен был быть здесь десять минут назад; курьер — девушка; девушка — невинный пешка или расчётливая самка-вдова?

Басы клуба вновь ударили, и стробоскоп выхватил её из толпы: она стояла у колонны, в узком чёрном платье, будто вырезанном из тени самой ночи. Глаза — большие, тёмные, с прищуром, в котором Зейн углядел собственный прицел. В руках — маленькая серебристая клатч-кейс, цепочка блестела, как наручники.

Он сделал первый шаг — осторожно, будто пробовал пол на вес. Второй. Третий. И вот уже музыка ушла куда-то в трубы, и остались только двое: он и она, связанные невидимым канатом, который либо натянется, либо порвётся.

— Ты опоздала, — сказал он, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Голос был низкий, хрипловатый, но в нём не звучала угроза; скорее, констатация факта, после которой всё может пойти по новому сценарию.

Она подняла подбородок, и свет коснулся её шеи — тонкой, будто из фарфора, на которой дрогнула, но не сломалась жилка.

— Я не опаздываю. Я пришла пораньше, чтобы посмотреть, кто будет ждать. — Она открыла клатч, достала тонкий конверт, переложенный серой плёнкой. — И решить, отдавать или нет.

Его свободная рука сжалась в кулак — не спеша, как вальсирующая тень, — и кольца вспыхнули в полумраке, оставляя на коже бледные полумесяца, будто лев коснулся добычи когтем. Улыбка выползла медленно, по круговой дорожке: сначала уголок губ, затем клыки, затем хищная дуга. Но в этот раз в изгибе рта промелькнула щель в броне — тонкая, как шёлковая нитка, и через неё внутрь просочилось нечто тёплое, почти человеческое.

Пять минут. Вот и вся вечность, что осталась у неё. Часы тикали — тик-так, тик-так —, отбивая пассакаллию на костях времени, каждый такт — взведённый курок. Но он не шевелился: наблюдал, позволяя секундам тянуться, как смолу.

Рейчел переступила порог зала, и пол под ней превратился в тонкий лёд: каждый шаг — осторожный, испытующий, будто она шла по зеркалу, что вот-вот треснет. Полумрак щадил её, но дальний стол — его стол — светился внутренним маяком, притягивая взгляд, как магнит притягивает осколки. Шаги звучали: тук-тук-тук — сердечный ритм, отданный в эхо пустого зала.

Зейн провёл языком по клыку — медь и соль, железо и предвкушение — и пальцы разжались, будто жалея стекло. Его взгляд тяжёлый, как бархатный занавес, скользнул по её силуэту: плечи — тонкая линия лебединой шеи — талия, где ткань шепчет о тепле кожи — и дальше, до каблука, что стучал в пол серебряным копытом. Хрупкость, обёрнутая в шёлк, — и он больше не мог делать вид, будто это не задевает.

— Это заняло у тебя слишком много времени, — проговорил он, и голос вышел дымным кольцом, что обвивает запястье, — или ты надеялась, что я просто… забуду вкус?

Пальцы Зейна отбили ритм по столу: раз-два-три, пауза, раз-два — финал медленного фокстрота. Воздух между ними потрескивал, как шёлк, натянутый на электрический провод; в нём кружилась острая, как лезвие бритвы, нота желания, и каждый вдох пах горьким миндалём.

— Как тебя зовут? — спросил он не громче, чем дыхание.

— Рейчел, — ответила она, и имя вышло ровным, будто она произнесла его уже тысячу раз в пустоте, тренируясь не дрогнуть.