Противостояние

Глава 9

Она чувствовала, как время распадается на мокрые конфетти — каждый взмах ресниц рождает новый кадр. Его ладонь, в перчатке цвета ночного айсберга, лежала у неё на ключице, будто случайно, но пульс её бьётся в такт его большому пальцу, что рисует невидимые восьмёрки на коже, словно вязь старинного шрифта.

Папин синяк в уголке глаза — это просто мокрая глицериновая капля на экране телефона, который она всё ещё держит в руке. Босс вспотел: лампа-кукурука над столом подсвечивает его лысину, как пирог с глазурью. А за спиной — Зейн, только теперь он не змей, а тот самый «дрим-кэтчер», что вешают над кроватью, чтобы ловить кошмары и превращать их в мокрые, тёплые сны.

— Тебе что, девочки из инсты не лайкают? — голос у неё задрожал, как вайб-войс в последнем тик-токе, но интонация — та самая, что училась говорить у старых фильмов с субтитрами.

Зейн улыбнулся: зубы — два ряда белых кнопок на винтажном-пульте.

— Они ставят сердечки, но не умеют кусать, — прошептал в мочку уха, и его дыхание — точно саундтрек к бессоннице: басы на грани слышимости, аромат можжевельника и свежего кофе из синей кофейни на Бонд-стрит.

Его перчатка скользнула вниз, будто лента в магнитофоне, и останавливалась у края хрустального колье — тонкая грань между «можно» и «сейчас будет нельзя, но очень хочется». Пульс Рейчел застучал в такт режиму его телефона: два коротких, один длинный — «я рядом, и не уйду».

— Посмотри на них, — он повернул её подбородок, и в её зрачках отражаются отец и босс, как старые эмодзи в заброшенном чате. — Они думают, что мы здесь для денег. А мы здесь для того, чтобы чувствовать, как тает лёд на губах, когда дышишь через жару.

И она почувствовала: страх превратился в тёплый карамельный сироп, который стекал внутрь, оставляя на коже блеск, как после брызг шампанского. Её колени дрожали, но уже не от ужаса — от того, что воздух между ними был наэлектризован, как экран перед тем, как поймать бессмертный скриншот.

…Она вдохнула — воздух оказался тёплым и сладким, будто в комнате кто-то только что растопил сахар на сковороде. Его указательный палец, всё ещё в холодной кожаной перчатке, коснулся впадины у неё на шее — не целуя, но и не случайно; этим касанием он будто нажал «Плей», и в груди у неё зазвучала медленная, глухая перепонка барабанов.

Рейчел не пошевелилась: в этой паузе она увидела, как бледный свет лампы рисует на его скулах тонкие полосы, точно дорожки старой пластинки. Зейн наклонился ещё на сантиметр, и его дыхание стало ощутимым — влажным, с лёгкой горчинкой табака, — будто тёплая волна, подбирающая песок под ноги.

— Знаешь, что я хочу? — прошептал он так тихо, что слова растворились в воздухе, прежде чем долетели до неё.

Рейчел не ответила: язык прилип к нёбу, а мысли превратились в пульсирующую точку где-то между ребрами.

Тогда он провёл кончиками перчатки по краю её ладони — от мизинца к запястью, затем к внутреннему сгибу локтя, оставляя за собой едва уловимый холод, как след от ледяной капли на тёплом металле. Это прикосновение длилось не дольше трёх секунд, но внутри у неё всё вытянулось в одну тугую струну.

За спиной зашуршали бумаги: босс шевельнулся, но звук был глух и далёк, будто до них доносился сквозь толщу воды.

Зейн не отступил. Его губы коснулись её уха — не целуя, но лишь улавливая тепло кожи, словно бабочка, которая не решается сесть.

— Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент, — выдохнул он. — Когда страх ещё не превратился в желание, а воздух уже пахнет порохом и сахаром.