Осенние клещи

7

Семнадцатого сентября я проснулся и первого кого увидел – конечно же сестру Галину, которая с шести утра начинала цокать по коридору подковами, растаскивая штативы с капельницами и около половины седьмого добираясь до нашей палаты номер двести два. Первой у неё в графике стояла женская палата номер двести один. Она втыкала иглы в наши вены с такой скоростью и с таким проворством, что за неделю лежания в больнице я начал получать от капельницы ещё и эстетическое удовольствие. Когда раствор в ёмкости заканчивался, наши четыре капельницы из нас выдёргивал Василий и относил штативы в процедурный кабинет. Мы зажимали дырки на сгибе руки заранее приготовленной проспиртованной ваткой, сгибали руку в локте и через десять минут выкидывали чуть окровавленную ватку в мусорное ведро.

   Второго кого я увидел – это нового соседа по палате, которого, пока я спал, положили на соседнюю со мной бывшую мою койку. Это был культурного вида скуластый седой мужчина в годах. Его ухоженная седая окладистая бородка и аккуратный ёжик таких же седых волос наводили на мысль об академическом образовании и достатке гораздо выше среднего. Мы встретились с ним глазами, и я сразу понял: наш товарищ! Он глянул на меня снулым взглядом, кивнул, как бы здороваясь, и закрыл глаза. В него в этот момент ещё вливалась капельница, а из меня Василий иглу уже извлёк. Петя встал, натянул халат и подался в сторону туалета. Сёстры бегали по коридору, собирали с нас кровь, мочу, кал, делали уколы. Я сел и почувствовал, что вата в ушах осталась, а вот ведро с головы уже сняли. Температура тридцать семь и восемь – это вообще ни о чём после сорока одного и трёх десятых в какую-то из ночей. Я почувствовал, что мы прорвались. По крайней мере сегодня я не сдох. Таинственная РНК спасла меня и, похоже, Петьку тоже. Через десять минут вернулся Петя, подошёл ко мне и протянул руку:

- Спасибо! Не ожидал! Я вам потом всё отдам обязательно! Мне сестра сказала, что вы мне отдали свою дозу лекарства! Спасибо! Вы... Я думал – всё! - он зашмыгал носом, вытер глаза краем халата и вдруг в голос разревелся.

- Петруха, завязывай! – я сам чуть не заревел от такой реакции пацана, а тут ещё Вася, услышав наш разговор, подошёл и тоже пожал мне руку:

- Слушай, ну ты герой! Практически спас человека ценой собственной жизни! Ты кем работаешь? Давай мы тебе на работу бумагу напишем и расскажем о твоём поступке! В телевиденье зарядим! Страна должна знать героев в лицо! Лицо у тебя, правда, пока не очень героическое, но ты нос не вешай – и всё будет ништяк!

- Не! На моей работе это не оценят. Это вы, эмчээсники, понимаете толк в таких поступках. А у нас ещё и втык могут дать. Спасибо на добром слове!

- Это где ж ты работаешь? Что за заведение, где за спасение человека втык дают? Похоронное бюро? – поинтересовался майор.

- Менеджером среднего звена на предприятии под названием Россия! – грустно ответил я.

- Ну, братец, я тоже на этом предприятии работаю! И ничего плохого про Россию сказать не могу! – возмутился Вася.

- У нас с тобой просто России разные! Акционеры «Газпрома» тоже от России без ума! 

   Поспорить нам не пришлось: Васю в девять утра выписывали. Пришёл его хитрый анализ крови, в котором было подсчитано количество той дряни, что теперь плавает в нём и будет плавать там пожизненно.

- В этом есть свой плюс! – обрадовался майор, когда кто-то ему сказал, что теперь он привит от энцефалита на всю жизнь. – Получается - теперь можно клещей хватать и не бояться? Красота! Осталось так же привиться от боррелиоза – и ходи хоть голым по тайге! Кстати, в холодильнике осталась маралятина жареная в банке. Вы доедайте! Не домой же тащить хавчик из больницы!

- Ну-ну! – буркнул себе под нос новоприбывший мужчина, но внимания на это никто не обратил, а сил спорить у него не было.

   В половине девятого приехала Васина жена, привезла ему куртку и джинсы, вручила каждому остающемуся по огромному апельсину и пожелала всем скорейшего выздоровления. Они ушли, два красивых уверенных в себе и друг друге человека, а мы остались. Каждый из оставшихся хотел дожить до того же радостного момента, когда берёшь у врача бумаги – и на выход! А я подумал, что мне и куртку-то привезти некому! И деньги с карты снять, чтоб стоянку оплатить. А выкинул ли я мусор? Дома вонища поди! А закрыл ли дверь на ключ? Может там уже два потопа и телевизор вынесли? В голову полезли мелкие мысли вполне здорового человека, с чем я себя и поздравил.

  На улице шёл мелкий противный дождик, усугубляя вполне себе научно обоснованную и законную депрессию. На улице похолодало. Листья с тополей, что росли на больничной территории прямо напротив наших окон, пожелтели и поредели, и я начал думать над тем – кому можно поручить привезти мне из дома тёплую одежду. Думал долго, листал адресную книгу телефона и понял, что этот вопрос для меня пока остаётся открытым. Пока листал – удалил штук двадцать контактов и мог бы удалить ещё столько же, но оставил это на потом. Почему я раньше думал, что чем больше адресов в телефоне, тем я круче? Что толку с людей, которым плевать вообще – жив ты или нет? Потом отправил два сообщения про свою хворобу: Насте и отцу. Без подробностей. Просто проинформировал, что лежу в больнице после укуса клеща. Поглядим – кто вперёд ответит, если вообще кто-то ответит. Потом спохватился и позвонил Даниловне. Поблагодарил за лекарство. Она как всегда была немногословна. Лишь сказала, что лекарство купил шеф и пожелала не болеть. Про то, что лекарство мы делим напополам с деревенским пареньком, я не сказал. Пока я писал сообщения, пришли уборщицы и вымыли пол в нашей палате. Они это делали каждый день в первой половине дня, и я сделал ещё одно открытие: сколько же народу надо, чтобы содержать подобное заведение? Сколько денег!  

   Новоиспечённый больной, получив свою дозу лекарства, довольно бодро поднялся, сходил в столовую, а, вернувшись, напялил на нос очки с резинкой вместо дужек, достал из большой сумки потрёпанную «Роман-газету» за какой-то древний год, и погрузился в чтение. А бородатый немой постоялец слопал из холодильника всю Васину маралятину, вынул из-под кровати крышку для унитаза и пошёл в туалет.

- Во, мечет! – прокомментировал алкаш, когда немой вышел из палаты. – Такой худой, а жрёт как после войны!

- Мой отец после инсульта тоже жрал, – сообщил Петя, сидя на своей кровати и разминая мышцы шеи. – Жрал, жрал, а потом помер. Это у них особенность такая. Ну, жрать после инсульта.

- Какого только дерьма не насмотришься! – вздохнул алкаш, - Быстрей бы уж хоть что-нибудь вспомнить да свалить отсюда! Выпить бы! Серый! У тебя бабки есть? Давай я за пивком метнусь? Вместе раздавим. Глядишь – чего и вспомнится!

- Нет, на бухло у меня точно бабок нет. Тем более что тут пить нельзя. Тем более тебе. Ты же от бухла спятил – и тебе ещё мало?

- Я не спятил! Я память потерял! Ты базар фильтруй! Закрысил бабло – да и х*р на тебя! Я и без тебя тут на шкалик нарою!

   Алкаш резко подскочил с кровати, повернулся направо, упёрся в глухую стену с рукомойником и встал как вскопанный. Потом медленно развернулся и пошёл в сторону двери.

- Вот она оказывается где! Чёта я рамсы попутал! Не туда очко протащил! – и скрылся в коридоре.

   Вечером позвонил отец. Поинтересовался всем тем, чем обычно интересуются у тех, кто болен. Я не стал ему рассказывать про паралич, сообщив лишь, что донимают высокая температура и ломота в ногах и глазах. Он пожалел, что не может прилететь: они уже взяли билеты на самолёт и всей семьёй завтра вылетают в Сочи. Спросил – не надо ли денег. Я ответил, что не надо и пожелал удачного отпуска. Это наши обычные с отцом отношения: жив, здоров – и слава богу! Не здоров? Ну, выздоравливай! 

   На ужин я впервые сходил в столовую. Взял только первое и чай. Вкусовые ощущения, к счастью, не притупились, чуйка работала, и рассольник я съел с удовольствием. Глазами бы поел и кашу, но желудок оказался полон. Допивая чай, я встретился глазами с красавицей из двести первой. Она сидела за столом напротив, неторопясь ела свою пайку и разговаривала с какой-то тёткой без талии и шеи в красном шёлковом халате. Она снова кивнула мне, и я кивнул ей в ответ. Видимо, тут было принято быть добрым и отзывчивым, и я начинал привыкать к тому, что человек человеку волк только тогда, когда здоров. А тут все – больные, а значит братья: делить нечего. Со мной уже здоровались все медсёстры, и я понял, что это дело рук Светы: рассказала, поди, про то, как я пацану три ампулы пожертвовал? Одна сестричка была очень так ничего из себя. Худенькая фигурка, затянутая в бело-голубой халатик в обтяжку – знает, чертовка, что хороша! – огромные глаза под белой чёлкой. «Вот бы такая краля нашу палату обслуживала!» - думал я иной раз, провожая взглядом её, идущую по длинному коридору. «Ну и зачем тебе бы это было нужно? Какая разница - кто тебе клизму ставит?» - задавал я себе логичный вопрос и сам над собой смеялся.

   Вечером после всех процедур я налил в грелку горячей воды и лёг послушать музыку. Днём я сходил в ларёк на первом этаже и купил наушники к своему смартфону. Жаль, что не догадался взять свои из дома! Но я почувствовал, что без общения с внешним миром мне становится скучно и пожертвовал двумя сотнями. Не успел я лечь и настроить радио, как новый сосед открыл свою «Роман-газету» примерно на середине, потом резко закрыл и сказал, повернувшись ко мне:

- Ну, кто эту дурь придумал?!

- Честно – не я! – ответил я.

- Тут по сюжету дед решил помереть! Ему под сто лет, но он ещё бабу молодую вовсю пежит! Но почуял, видите ли, смерть и решил уйти красиво! Чем он её почуял? Где? В каком месте? х*р стоит – значит жизнь продолжается! Это закон природы! Но это бы ещё ладно! Этот горе-писатель знаешь, что дальше пишет?

   Дядька резко сел, и я подумал: «Что он вообще тут делает? Никак он не походит на больного энцефалитом! Вылечился с одной капельницы? Мне бы так!»

- Чёто не найду. Ну, одним словом – он решил смерти не ждать, а сделать плот и потонуть! И сделал плот! И поплыл к порогу. А баба евойная бежала вдоль реки и орала, чтоб он одумался и вернулся! А он в порог – бултых - и Вася не чешись! Ты просёк? – мужик выдержал паузу для того, чтобы я просёк поглубже. - Помирать решил, а плот сделал! Ты когда-нибудь плоты делал? Это - дерево завали, потом обсучкуй, потом ошкури…- он на пару секунд возмущённо задумался, потом в молчаливом споре с автором романа отыграл немного назад, - ну хотя если на тот свет торописся, то можно конечно и не шкурить. Ну ладно, допустим! Но сучковать-то всё одно надо! – он загибал пальцы, считая количество действий, требующихся для того, чтобы утопиться на плоту собственного изготовления. – Трелевать до речки надо! На берегу-то лес валить кто тебе даст? Пилить на сутунки надо! На одного человека чтоб плот не кувыркался четыре бревна - это самое малое. А собирать чем? Если на скору руку, да чтоб вернее сдохнуть – можно конечно и скобой, но за ей же опять в магазин ехать надо! А тут про магазин ни слова нету! И скоба-то денег стоит, а он из тайги по сюжету всю жисть не выходил! Откуда тогда деньги на скобу? А черёмухой через пердуна брёвна крутить да клинить – здоровья надо – я те дам! А он-то смерть уж чует! Вот она, костлявая! Ты сечёшь! А у самого здоровья – ещё на пятерых! Он её чё – за полвека почуял? Дык нынешним тогда чё – в двадцать лет топиться начинать? Не, это не роман. Это я в сортире положу. Там ему место. Это значит – человек пишет про то, что сам не прочувствовал! Это значит, что автор этот – не писатель, а кто? Правильно! Враль! Вон! Глянь вокруг! Тут, поди, через одного смерть почуяли! Чёто никто плоты вязать не побежал! И опять же…

   Тут он ещё раз глянул на меня, замолк, потом присмотрелся ко мне и ахнул:

- Эка тебя перекосило? Ты тоже с энцефалитом?

- Да! Он самый! – грустно улыбнулся я. – И нога с рукой ослабли. Левые.

    Мужик поцокал языком и покачал головой:

- Крепко тебя прижало! Тебе сколько сейчас годков?

- Не поверите, но тридцать три. Критическая цифра. Вот и не верь после этого в приметы!

- Меня в восьмидесятом так же треснуло. Это уж скоро сорок лет как. Лежал бревном. Всё отказало! Морду правда не перекосило. А работали на Дальнем Востоке. Места глухие. Там этих тварей больше чем у нас раз в сто. Раз наша собака зайца поймала. На бедном живого места не было – весь в клещах! Глухаря застрелили – выкинули. На спине да на пузе их почти нет, он, видать, их выклёвывает, а на шею-то как глянули… А для меня пока вертолёт вызвали, пока погоду дождались. Так там одна бабка местная меня травами поила неделю. Смешивала крапиву с шиповником и чагой и вливала в меня этот взвар литрами, пока я с прадедушкой в бреду здоровался. В тех местах как раз Зильбер клеща начинал изучать до войны. Так я месяца три потом отходил. Какой! Больше! С тех пор сколько ни кусали - ничего! И вот пожалуйста!

- А я тут слышал, что второй раз энцефалитом человек не болеет, – сказал я деду неуверенно.

- Я тоже так считал. Но симптомы все похожие. Правда, слабенько пока, но головка бо-бо как в тот раз. Такое не забудешь и через сто лет! И суставы ломает. И клещ две недели как тяпнул на даче, язви его!  А клещ-то клещу рознь! Есть дальневосточный, а есть тутошный. Есть собачий, а есть человечий. Да мало ли какие ещё есть? Ни хера ж не изучают сейчас! Энцефалит да Лайм знают. А сколько там новой заразы на нём образовалось? Это Зильбер со своей бригадой клеща изучал! В нищей стране в двадцатые годы институт вирусологии создали такой, что до сих пор работает! Почему? Потому что Сталин страной управлял, а не эта шпана! Ценой собственной жизни клещей изучали! Получили приказ – и выполнили! Их потом в тюрьмы сажать попробовали, так они там за неделю отвар из ягеля придумали от цинги! Сколько народу на севере им жизнями обязано – не пересчитать! И их всех тут же – хлоп! – и в академики! И всем – хлоп! – и Сталинскую премию! Я про этого Зильбера много читал! Мы ж как раз в тех местах… «Два капитана» Вениамина Каверина небось читал? Так вот Зильбер – это родной брат того самого Вениамина! Он такой же Каверин, как и я. Зато какое отношение было к делу! Какой подход! Профессионалы! За совесть и за страх в нашей стране лучше работают, чем за доллары! А сейчас - знаешь сколько укол стоит если клещ укусит?

- Знаю! – заверил я дядьку. – Восемь восемьсот за четыре дозы. Отдаёшь бабки - и через неделю тебе перекашивает харю. Возникает вопрос: в какой руке резинка?

- А-а, так ты ставил гамма-глобулин? И не помогло?

- Я его ставил на пятый день после укуса. Или на шестой. Я уже и не помню точно.

- Знаешь, что я тебе скажу, паря? – дядька пошевелил в голове свою библиотеку и веско молвил: - Думаю, что если тебя после глобулина так стукнуло, то без него ты бы сейчас со святым Петром беседовал о том – дева она или всё-таки сосед ей малость вдул? Ладно, спать мне пора. Что-то я тебе ещё хотел сказать про этот роман! Завтра вспомню. У нас с тобой времени свободного теперь много. Меня Константин Геннадьевич зовут. Давай просто Костя, а то длинноватая анаграмма у меня.

- Рад знакомству, Костя! Сергей! Спокойной ночи!  

   Лично для меня пожелание спокойной ночи теперь имело совсем иной смысл и звучало как пожелание такого блага, выше которого смаху и не придумать.

   Костя задраил люки и быстро прихрапнул. Я осмотрел палату. Беспамятный до сих пор не появлялся, Петя лежал под одеялом и тихо посапывал, Инсульт кушал из литровой банки что-то, что привезла ему днём бабка. Его родня в палату не заходила, и они встречались в вестибюле на первом этаже. Всё в моей родной палате как обычно. Всё привычно, на местах, и безумно радует то, что больше нет приступов лихорадки с непереносимой температурой. Болит голова, болят суставы ног и икроножные мышцы, болит шея, болят глаза, если пытаешься ими вращать. Но всё это – ничто по сравнению с температурой сорок градусов и выше, с галлюцинациями и бредом.  Я включил музыку в наушниках и даже не заметил, как уснул.

* * *

   Восемнадцатое сентября началось так же, как и все предыдущие дни лежания в больнице: капельница, уколы, анализы, потом ещё часик сна и завтрак. Вены у всех были как у старых наркоманов. Задницы болели от десяти – пятнадцати ежесуточных уколов, но жизнь как-то начала устаканиваться. Температура у меня в эту ночь не поднималась выше тридцати восьми. Петя тоже чувствовал себя гораздо лучше. Костя ещё спал, а Инсульт уже упылил в пищеблок. Мы с Петей тоже решили сходить на наш первый завтрак в этом заведении. Выходя из палаты, я глянул на пустую койку алкаша и спросил у сестры Светланы: не случилось ли чего с товарищем?

- Товарищ в милиции! – обрадовала нас та. – Попытался украсть сумочку у женщины в вестибюле, потом затеял драку с охраной, те вызвали пэ пэ эс. Забрали! Теперь сидит, дурило. У нас тут и не такое бывает!

   Когда я взял разнос с беленькой кашицей, на которой плавало жёлтенькая лужица растопленного масла, кусок белого хлеба и жиденький тёплый чай, то хотел сесть куда-нибудь поближе к окну, но потом увидел красавицу из двести первой и нагло уселся прямо перед ней. В этом не было ничего такого. Один больной сел перед другим – не более того. Мне просто хотелось пообщаться с красивой женщиной на другом уровне своего развития.

- Здравствуйте! – громко сказал я, надеясь, что недельная бородка прикроет мой уродливо обвисший рот. – Как ваше ничего?

- Спасибо, ничего, – с хрипом еле слышно произнесла она, продолжая черпать ложкой свою порцию каши.

   На ней был надет ситцевый халат из тех, что продают около каждой больницы на развалах вместе со сланцами, пижамами, зубными щётками и шоколадными батончиками. Ворот халата был застёгнут наглухо, но, когда она подняла голову – я увидел под воротником сине-красные следы, идущие вокруг горла и уходящие к шее. Комок каши застрял у меня во рту. Я опустил глаза и уткнулся глазами в тарелку. Так было даже удобнее: не надо каждый раз вращать глазами в поисках каши на тарелке. Почему-то я решил, что в этом отделении все больные лежат либо после укуса клеща, либо с инсультом.

- У меня странгуляционная борозда на горле, а у вас зато рот кривой! – прошептала девушка и улыбнулась.

   Я вдруг почувствовал, что ей хуже, чем мне. Что мои страдания здорового мужика можно хотя бы объяснить названием романа Достоевского, который прислал мне шеф. А у неё-то с шеей что? Вешалась? Вешали? Душили? Тогда что она тут делает? От чего лечится?

- Это да! Кривой. У меня ещё левая рука почти парализована. И нога. И глаз видишь какой! – выдал я ей вполне спокойно и тоже улыбнулся.

   Раз она говорит про своё горло и улыбается – то мне сам бог велел ржать как лошадь! Раз девчонка не распускает нюни – что же я каждый вечер разглядываю себя в зеркале в туалете? Тоже мне – красавица нашлась! Свет мой зеркальце, скажи…

- Это у вас пройдёт. Арнольд Борисович – очень хороший врач. А его брат заведует частной клиникой. Я буду долечиваться у него, когда выпишут. Ну, конечно… - она на секунду замялась, допила чай и закончила фразу, - если денег хватит.

   Я хотел спросить – от чего она тут лечиться? Но постеснялся. Тоже допил чай и как истинный джентльмен проводил даму до палаты и прихватил по пути с поста медсестры её таблетки. Она еле передвигала ногами. Я подтаскивал левую. Она была в цветном халате за сто семьдесят рублей. Я был в старом синем спортивном костюме с дыркой на локте и вытянутыми коленями. Я был повыше её и постарше лет на шесть. Мы прекрасно смотрелись вместе!

   Я готов был продолжить романтически начавшееся утро. Словно букет роз я вручил ей горсть её таблеток, закинул в рот свои, мы чокнулись гранёными стаканами с остатками чая, но тут меня окликнул врач:

- Сергей! К вам пришли!

   Сам Арнольд Борисович сообщает, что к больному пришли гости! С моей точки зрения, это могло быть только в случае, если ко мне приехал шеф или сам губернатор!

   Я зашёл в палату и в растерянности остановился. На краюшке кровати новоприбывшего Кости сидела незнакомая мне женщина лет сорока пяти в наброшенном на плечи белом халате и заполняла что-то вроде анкеты. Я прошёл к своей кровати, сел и вскоре разобрался – что это за посетитель. Женщина оказалась вирусологом и раз в неделю собирала статистику об укусах клещей по всему городу. Закончив с Костей, она повернулась ко мне, поздоровалась, поинтересовалась самочувствием и принялась задавать вопросы, отмечая что-то карандашом в специальной форме. Где произошёл укус? Когда? Когда нашли клеща? Когда начались первые симптомы? С чего они начались? Что принимали до того, как прибыли сюда? Делали ли когда-нибудь прививку? На все вопросы я ответил минут за десять. Мне показалось чертовски приятно отвечать на вопросы человека, который так тобой интересуется! Пусть по долгу службы! Пусть на десять минут! Но я стал человеком, который кому-то интересен! Жаль, что вопросов оказалось так мало! Я готов был откровенничать с этой женщиной на все темы, словно мне с утра вкололи не какой-то там витамин В1, а сыворотку правды!

   После меня женщина перешла к Пете и через десять минут ушла, пожелав нам всего наилучшего. Нас осмотрел Петров, заверил меня, что дело пошло на поправку, и чтобы насчёт паралича я не сильно волновался, потому что всё в этой жизни поздно или рано проходит. Посоветовал Косте не сильно геройствовать: если это действительно энцефалит, то ожидать можно чего угодно. Покрутил ноги у Пети, выслушал его жалобы на боль в суставах и позвоночнике. Порекомендовал дедушке после инсульта меньше кушать и бросить курить. Сделал себе заметки в блокнот и тоже ушёл.

  Я завалился на койку и стал думать. Я думал о том, что жизнь, оказывается, не вечна, а человек не просто смертен, а смертен внезапно. Эту фразу я слышал в каком-то фильме и теперь она всплыла у меня в больном мозгу. Сколько мне ещё осталось? Полвека? Пять лет? Или пора сколачивать свой плот и плыть к своему порогу? Кто побежит по берегу? Не получившая удовольствия Юля? Недодушенная кем-то Снежана? Настя с фингалом? Та училка с криком: «Каштанку хоть прочти напоследок!» А если осталось немного – что мне надо успеть сделать прежде чем я скажу: «Привет, бабуля! А памятник я тебе так и не поставил!» Видимо – первым делом надо поставить памятник! И жениться! Хоть на ком! Как встречу Снежану – так и предложу ей в лоб: да или да? Или ты ведёшь меня под венец, или я веду тебя к гинекологу! Решено! На ужине так и предложу! При всех! Чтоб романтичнее было! Когда женщине при всех внезапно делают предложение, то ей вроде как и отказать неудобно, и окружающие почему-то всегда «за», хотя фишку вообще не рубят – кто таков женишок и откуда свалился?

   Потом я начал представлять, как после болезни вернусь на работу. Наверно, шеф меня переведёт на склад шин или поставит командовать мойкой. В центральном зале мне светиться уже вряд ли суждено. Туда возьмут другого. Такого же белозубого хлыща, образ которого должен соответствовать продаваемой продукции: успешный человек средних лет с амбициями Мохаммеда Али и манерами английского лорда, у которого в жизни одна проблема: начать зарабатывать не так много чтобы успевать тратить хотя бы половину из того что регулярно падает ему на золотую карту «Виза»! Вован будет счастлив! Он поедет в Новосибирск участвовать в каких-нибудь переговорах, и в конце концов займёт кресло директора. И когда патрон из Новосиба вдруг спросит: «А где у вас тот многообещающий парень, который приезжал ко мне в конце лета? Я хочу назначить его на должность главного представителя нашей фирмы в Сибирском федеральном округе!» - То ему ответят: «С парнем случилась неприятность: его кондрашка щёлкнула! Он сейчас на инвалидности. Вторая группа, хотя там уже и первую давать можно. Мы его не забываем! Вот, на новый год послали ему открытку и килограмм чищеных мандаринов: сам-то он их вряд ли почистит. Хотели шампанским побаловать, да ему алкоголь употреблять нельзя: припадок может случиться! И бабы его больше не интересуют. Сидит, слюни пускает, смотрит в белую стену целыми днями и бормочет под нос какую-то ахинею про зелёных коней». И патрон покивает головой и участливо так скажет: «Да - а! Вот какая штука - жизнь! Как ни крутись – а жопа сзади! Ну, здоровья ему!» И ведь не возразишь!

   Потом я уснул и проспал обед. Меня пытался разбудить Петя, но я отмахнулся и проснулся только в четыре часа дня. Не успел я вернуться из туалета, как Константин Геннадьевич отложил в сторону очередную «Роман-газету» и закричал:

- Вспомнил! Вспомнил, что хотел вчера ещё сказать!

   Я вытащил из-под руки градусник и глянул на противно пищащий аппаратик. Тридцать семь и три. Надеюсь, график температуры действительно двух, – а не трёх – или четырёхгорбый, и впереди меня ждёт долгая, но финишная прямая выздоровления!

- Помнишь? Там эта жинка его бежала за плотом до тех пор, пока этот мерин сивый в порог не ушёл! – изображая двумя пальцами правой руки бегущего человека, а левой ладонью – падающий вниз плот, азартно продолжил Костя. – Враньё! Раз порог – значит речка горная, дикая. Заросшее всё вокруг. Глыбняк торчит. Ивняк по берегу, смородина, ольха, кочки. Комары обратно жрут. По кустам она за плотом что ли как сохатый ломилась? По кочкам прыгала? Так я тебе доложу: по кочкам много не напрыгаш! Или дед как смерть почуял – ей там тропинку прорубил до самого порога? Мол – беги, милая, все десять вёрст, всё для тебя! Или шоссе заасфальтировал? Оставайся в тайге с дитём, а я вчера как тебе третью палку кинул -  смерть почуял. Пойду-ка топонусь! Да не просто в омут сигану – а непременно с плотом! Без плота ему, видать, тонуть скучновато показалось. Итожим: раз до порога он плыл – значит идти было там… - Костя гордо поднял седую бороду и погрозил богу пальцем: - невозможно! А уж тем более бежать!

   Я встал и зааплодировал.

- Костя, вы кем работаете? В вас пропадает Холмс!

- Да уж. Я нынче уже на пенсии. А так всю жизнь строителем проработал. В «Спецстрое». Чего только не построили! От казармы на китайской границе до завода по переработке ядерных отходов. Всю страну объездил от Оби до Тихого океана.

- Офигенно круто! – только и сказал в ответ я, снова понимая, что мои амбиции с новомодным унитазом были, мягко говоря, не теми целями, ради которых следовало бы жить.

   Косте постоянно звонили. За день он ответил на дюжину звонков, причём, как я понимал из разговоров, звонили из разных городов люди, с которыми он давно не встречался. Многие рвались приехать и сделать всё возможное, а также поставить на уши главврача, устроить разнос Горздраву, дать пинка Крайздраву, пошевелить Минздрав и даже пошуметь в Администрации президента. На все подобные предложения Константин Геннадьевич отвечал решительным отказом и пресекал на корню попытки перевести его в какую-то элитную клинику.

- Я завсегда с народом жил – с народом и помирать буду! – шутил он в свой простенький китайский телефончик с большими кнопками и маленьким экраном, выходя для разговора в коридор, если в палате в это время кто-нибудь спал.

   Называть его Костей у меня больше язык не поворачивался, хотя сам патриарх «Спецстроя» вёл себя так, словно всю жизнь проработал пастухом в колхозе.

- Вот шум подняли! – улыбался он, включая в розетку разрядившийся телефон. – Неделю тут полежу и обратно на дачу поеду! Там бабка одна в огороде пурхается. Сын обещал подъехать, так с него какой работник в огороде-то. Да! Ещё что забыл! Ты знаешь - с какой скоростью плот по горной реке плывёт? Где его бабе-то в кирзовых сапогах догнать? Или ей медведь кроссовки выдал? Или она – чемпионка мира по бегу с барьерами? И опять же - плоту кормило надо! Руль! Посреди Енисея плыть – и то руль нужен! Или он на шесте пошёл, болезный? Нет, гаже книжки я не читал. А вот «Два капитана» Каверина – там всё продумано! Потому что человек сначала понял тему! Шкурой прочувствовал! Душой вник, а потом душу эту свою на бумагу и вывернул. Потому Каверина будут и через сто лет читать, а эту лабуду спустят в унитаз и завтра забудут! Ты что сейчас читаешь?

   Этого вопроса я ждал. Как любой честный человек считает всех окружающих такими же честными, так и любой читающий человек обязательно задаёт собеседнику этот вопрос. Что читаете? Или – какая книжка из последних вам запомнилась? Или – не посоветуете ли что-нибудь, а то уже всё перечитал? Или – а помните, как герой такого-то бессмертного романа говорит своему мучителю перед смертью замечательную фразу: дорогая, скоро утро, я больше не могу!

- Времени на чтение у меня совершенно нет! Вот, взял с собой Достоевского. Но пока глаза болят. Так что только радио могу слушать.

- Да-да, конечно! Глаза! Помню, тогда у меня развилась страшная светобоязнь. Потом пил то чернику, то девясил. И мёд ел. Обязательно ешьте мёд! К чёрту таблетки! Наберите осенью шиповник, засушите и пейте всю зиму с мёдом! Мне семьдесят семь, а я струёй на даче метровый снег прожигаю. А пришёл как-то раз в поликлинику с внучкой – там половина больных – младше сорока! Сидит парень молодой. В очках, сгорбился, кашляет! Это же позор – так выглядеть в тридцать лет! Ну ты, я вижу, со спортом дружишь?

- По крайней мере – дружил. Не курю. Стараюсь не пить.

- А остальное пройдёт! Была бы воля и желание! Только вот совсем не пить я бы никому не рекомендовал. Рюмка хорошего коньяка перед супчиком в субботу ещё никому не повредила! И читать! Те, кто читают книги всегда будут умнее тех, кто слушает радио! Аллё! А, привет, родная! Да вот, беседую с молодым человеком, у которого тот же диагноз. О чём ещё беседуют в больницах? О здоровье! Да, ещё немного болит, но я тут постараюсь не задерживаться. Лечат? Отлично лечат! Питание? Помнишь тот ресторан, в котором мы с тобой справляли золотую свадьбу? Так вот здесь, видимо, работает повар из этого ресторана! Картошку без меня не копайте! Да всё тут замечательно! Кровать вот только неудобная. Вдвоём с медсестрой на ней тесновато! А я серьёзно!