Осенние клещи

4

   Седьмого сентября вечером я заехал к узбекам и содрал с них пять тысяч. Я злился, грозил и ругался, но больше они мне так и не дали. Делали круглые глаза, выворачивали карманы, показывали пустые столики и жаловались, что летом место стало совсем не доходное, поскольку народ предпочитает посиделки на набережной. Я в последний раз чертыхнулся, пересчитал всю наличность – получилось около восьми тысяч – и, решив, что на отечественную ампулу мне хватит, поехал в знакомый травмпункт.

   Та же медсестра сидела на прежнем месте.

- Разрешите? Я вот насчёт гамма-глобулина! Отечественного! От клеща.

- Отечественного нет, вчера последнюю ампулу распечатали. Есть только импортный. Будете брать?

- Блин! У меня денег не хватит! У меня только семь восемьсот. Может, как-то договоримся и я вам потом принесу? У меня зарплата пятнадцатого – и я вам сразу принесу! Я клянусь! Могу вам паспорт в залог оставить! Или права! Ведь от этого моя жизнь зависит, поймите!

   Я не говорил, а стонал! Молил! Смотрел в отсветы лампы в очках и умолял эти бездушные стёкла мне помочь.

- Вы где работаете? – вдруг с участием в голосе произнёс этот робот, и я почувствовал, что лёд в её душе растаял и мои мольбы услышаны!

- В автосалоне. Я продаю машины, – услужливо произнёс я, понимая, что спасение уже рядом.

- Давайте сделаем так: - ласково проворковала она и вдруг рявкнула: - Вы мне даёте машину из своего салона, а деньги я вам как-нибудь потом верну! Как вам такой вариант? А в залог я вам оставлю свой халат. Я каждый день выслушиваю одно и то же! Выйдите из кабинета и не мешайте работать! Ампула стоит восемь тысяч восемьсот рублей! Там четыре дозы! Вчера приходил один человек с клещом. Может и сегодня кто-то придёт. Можете сесть в коридоре и подождать, если хотите. Если вам повезёт – укусят ещё кого-нибудь.

   Я молча вышел из кабинета и встал у стены. Мыслей в голове не было ни одной. У меня есть шикарная квартира! Отличная машина! За мной бабы бегают как кошки, почуявшие валерьянку! И у меня не хватает одной тысячи рублей для того чтобы сделать укол, от которого, возможно, зависит моя жизнь! Это не укладывалось в голове. Это разрывало душу чудовищной несправедливостью и абсурдностью ситуации. Хоть иди к Торговому Центру, садись там у церкви и проси милостыню! Миллионный город не может изыскать одну тысячу рублей, чтобы помочь ни кому-то, а мне! Мне!

   Рядом освободилось место, я сел и тупо уставился в стену. Чего я ждал – непонятно. Больные приходили, их привозили и поддерживали под руки, они стонали, плакали, матерились и дышали перегаром, кидались с кулаками на врачей и падали в обмороки. А я сидел и продолжал чего-то ждать. От злости мне не хотелось ни есть, ни пить. Я буравил взглядом крашеную масляной краской стену, и слёзы наворачивались на глаза. Я доставал носовой платок, сморкался, вытирался и продолжал сидеть. Потом вдруг вспомнил, как бабушка часто говорила после первого инфаркта: «Ну, вот! Скоро умру, Серёженька!» А я втайне думал: «Ну вот! Скоро эта хата станет моей и я, наконец, приведу в неё Ирку из второй группы!» А кому перейдёт моя нынешняя хата в случае, если умру я? Отцу? Вот позвоню ему сейчас и скажу: «Скоро я умру!» А он такой в ответ: «Давай! Только ключи от хаты соседке оставь, чтоб мне потом двери не ломать!»

- Молодой человек! Вы ещё тут? Укол ставить будем? Пришёл ещё один типа вас. Ампулу на двоих брать будете? Это по четыре четыреста тогда получается с человека!

   Я сначала не понял, что это обращаются ко мне. Робот в очках стоял в дверях, направив окуляры в мою сторону, и до меня наконец дошёл смысл сказанного. Рядом с медсестрой стоял дед годов семидесяти пяти, засохший и небритый, в пахнущем дымом буром таёжном костюме выпуска конца семидесятых. Я встал и понял, что у меня сильно затекли ноги. Сколько же я тут просидел?

  Я прошёл в кабинет. На столе стояла стеклянная посудина, в которой шевелило лапами знакомое мне насекомое. Судя по огромному брюху – оно питалось дедом не один день. Я отвёл глаза и полез в кошелёк.

- У вас когда было присасывание клеща? – снова спросила меня женщина в белом.

- В субботу, – доставая деньги, вяло ответил я.

- Так вам какой смысл глобулин ставить? Он эффективен в первые трое суток после укуса, а сегодня уже восьмое число началось!

- Восьмое? – переспросил я, достал смартфон и глянул время и дату: «00:58. Восьмое сентября».

- Действительно. Восьмое. А укусил третьего. Смысла нет? – спросил я, чувствуя, как надежда выжить улетучивается, как спирт с ваты.

- Ну, я поставить-то могу, но надо вам было раньше приходить!

- Я приходил. А вот этот, - я кивнул на деда, - припоздал. Ставьте!

   Я отсчитал деньги. Дед, матерясь сквозь зубы и вспоминая СССР, отслюнил свою половину суммы, потом мы назвали свои имена, фамилии и адреса, медсестра достала из холодильника ампулу с порошком, ловко отломила носик, чем-то развела порошок, сделала укол сначала деду, потом взяла другой шприц и ткнула в задницу мне. Стало очень больно, но я стиснул зубы и решил не жаловаться.

- Посидите в коридоре, никуда не уходите! Сейчас я заполню бумаги и вам отдам.

   Мы вышли в коридор. Пациентов в такой поздний час оставалось немного: один бомж сидел по привычке на полу и держался за разбитый нос, да взбудораженный молодой отец моего возраста бегал по коридору с годовалым малышом на руках. Оба при этом громко орали. Мальчик – от боли, а отец – про то, что его ребёнок упал со стула и сломал ручку. Через минуту они скрылись за дверями кабинета, потом прошли в рентген, потом обратно в кабинет, и через пятнадцать минут отец вынес зарёванного сынишку с гипсом на предплечье.

- Точно перелом! Всё! Мама меня завтра прибьёт! – горестно посетовал мне папаша.

  В кабинет к хирургу, держась за стену, потянулся бомж с разбитым носом.

   Дед, вонявший костром, и я сидели рядом как родные. Как-никак - в нас теперь текла одна ампула!

- А я думаю – прыщ соскочил на жопе или фурункул? – задумчиво забубнил дед. – Там же не видать! А это эвон чё! Хотел выдернуть – шиш! Прилип, тварюга! С Рябинино пока добрался! Ну а тебя как угораздило? Не болеш ишшо? Девять тышш за укол! Охренели, падлы!

   Я открыл было рот ответить, и вдруг осознал, что этот дед – единственный, кто поинтересовался моим самочувствием и знает мою тайну! Ни отец в своём Норильске, ни шеф, ни Юля, ни Настя понятия не имеют о моей проблеме. И если я начну изливать перед кем-то душу – все просто раскроют над собой зонтик, сядут в свою машину и скажут: а над нами не капает! У нас всё прекрасно! Ах, у тебя проблема? Прости, друг, но она нас никаким боком не касается! Кто же виноват в том, что тебе так плохо и одиноко сейчас, и единственный, кому ты можешь рассказать о своей проблеме – вот этот дед, которого ты знаешь всего полчаса и с которым ты сейчас навек расстанешься? Кто виноват, что в этой жизни ты нафиг никому не нужен?

- Возьмите!

   Надо мной стояла медсестра, протягивая нам с дедом какие-то квитанции. Я машинально сунул бумажку в карман и поднялся.

- Как чувствуете себя после укола? – спросила женщина в белом.

- Нормально, спасибо! – рассеянно ответил я, и дед согласно кивнул.

- Инкубационный период – три недели! Если вдруг в течение трёх недель с момента укуса начнёт подниматься температура или заболит голова – сразу вызывайте скорую помощь! – приказала нам медсестра, а потом повернулась к деду: - Вы позвоните через пару дней! Я пока не знаю - как скоро анализ вашего клеща сделают. Сейчас вся лаборатория в отпусках.

- Понятно! – ответили мы с дедом, вышли на улицу, трижды сплюнули через левое плечо, пожали друг другу руки и побрели по домам.

* * *

   Восьмого сентября, в четверг, мне позвонила Настя. Зная Настину натуру, я ждал этого звонка и потому не был особо удивлён, заслышав сигнал своего смартфона и увидев на экране Настю в чём мать родила: я снял её спящую у себя дома месяца полтора назад. С экрана на меня смотрели две огромные дойки, запечатлённые на двадцати мегапикселях так, что у меня от воспоминаний захватило дух. В момент звонка я сидел в офисе и гонял пустой чай с крохотными казёнными карамельками, которые лежали в огромной вазе в форме бокала на стеклянном столике, за которым посетители ждут менеджера по тем или иным делам и вопросам. Денег на тот момент у меня почти не осталось, поэтому на обедах я решил сэкономить. Пять сотен я забросил на транспортную карту чтобы не ходить пешком полтора часа в один конец на работу и обратно. Пять сотен отдал за мобильную связь. Набрал чая, сухарей, десяток яиц и китайской лапши. Хотел заправить машину и приехать на ней, но передумал: если я ещё вдобавок ко всему попаду в аварию, то тогда точно смерть! Оставил полторы тысячи «про чёрный день», как говорила моя бабушка. После смерти бабушки у неё осталось столько денег про этот самый день, что буквально через месяц я сдал на права и купил на них свою первую машину. Бабуля, правда, хотела, чтобы на эти деньги я поставил ей памятник и справил свадьбу, но руки у меня не дошли ни до того, ни до другого. А теперь уже отец обещает приехать в отпуск и сам поставить памятник. Он обещает это сделать уже шесть лет. Каждый отпуск он с семьёй проводит на югах: лечит детей и купает в тёплом море жену, которую я не видел вообще ни разу. А у бабушки на могиле вот уже десять лет ржавеет стандартная жестяная коробка. Ей не к спеху. Это у живых время лимитировано.

   -Привет! Долго трубку не берёшь. Обедаешь? Не отвлекаю? – настин голос звучал буднично, но что-то в нём мне сразу не понравилось.

- Обедаю. Не отвлекаешь, – не стал вдаваться в подробности я.

- Короче, так. После всего что было на выходных у меня для тебя вариантов два: или ты на мне женишься и кончаешь раз и навсегда таскаться по бабам, или мы прощаемся!

- А что было на выходных? Напомни! Все были пьяные. Я отнёс твою подругу в дом, а ты стала меня пинать. Я чисто инстинктивно махнул рукой в ответ.

- А потом всю ночь чисто инстинктивно тёр Юлю! – закончила она за меня.

- Кто тебе такое наговорил? Юля?

- Знаешь что? – её голос становился всё громче. – Не надо считать меня полной дурой!

- Я не считаю тебя полной дурой! – я сделал упор на слове «Полной». - Приезжай сегодня вечером! Поговорим, выпьем пива…

- Бегу аж тапки теряю! – взвыла буря на том конце. – Как надумаешь – звони! Моё предложение в силе до конца месяца. Хватит меня матросить! Мне скоро двадцать пять, так что сам понимаешь! Время – деньги! – и она дала отбой.

   Это была её любимая поговорка. Женские скандалы уже не ранили меня так, как десять лет назад, когда каждое расставание было сродни духовному опустошению. Но когда опустошать стало нечего - мне сразу полегчало. Поэтому забивать голову разными вопросами из-за блеяния очередной овцы я не собирался. Ах, да! У неё же день рождения первого октября! И она, конечно, перестанет давать на первом же свидании каждому трактористу, а вылезет с сайта знакомств и будет как пионерка сидеть дома и помогать маме полоть огород! Я даже засмеялся про себя, представляя её в качестве верной жены. Нет уж, дорогуша! В жёны я возьму существо поприличней, чтобы не искать каждый вечер в шкафу какого-нибудь Вована и не жарить себе и тебе на ужин осточертевшую яичницу, пока ты будешь пудрить ногти и пердеть в ванной из-под воды. Конечно, в возрасте, когда Иисус закончил свою земную жизнь, каждый мужчина начинает задумываться о том – с кем же ему дальше жить? Навсегда остаться одиноким или жениться и погрузиться в этот тёпленький жиденький бульончик под названием «Семейная жизнь»? У меня, кстати, есть на этот счёт заначка: училка младших классов, очкарик и скромница, с которой мы регулярно общались в чате, а вживую встречались один раз в два – три месяца. Гуляли в парке и по набережной, я свозил её пару раз за город полюбоваться видами Енисея с высокого берега. Мы даже сходили с ней в кино и поцеловались у подъезда! Но внешность её была подстать работе, а замашки старой девы медленно, но верно превращали её в очкастую стерву. В свои двадцать восемь она выглядела на все тридцать пять и не делала ни малейшей попытки это исправить. Я вяло пытался её совратить, а она пыталась приучить меня ходить в церковь и прочитать хотя бы «Каштанку». Счёт был пока ничейный: ноль – ноль.  

   Удочки на баб я закидывал везде: на работе кадрил клиенток, кассирш и девок из нашей автомойки. В Интернете зарегистрировался сразу на двух сайтах, и главной моей проблемой вскоре стало – не перепутать: с кем и когда назначено свидание. Поэтому потеря Насти меня огорчила, но не очень. Девка знойная, но тупая. «Сри как красиво! Сри туда, сри сюда! Клёва! Ништяк! Круто!» Я бы с удовольствием ещё раз встретился с Юлей и показал ей небо в алмазах, но она, видимо, из тех женщин, которые после пятой рюмки теряют чувствительность. Поэтому при случае можно пригласить её домой полюбоваться закатом и почитать басни Крылова или что там у неё ещё есть в библиотеке. А перед этим - две недели воздержания! А сразу перед этим - рюмочку «Хеннесси»! И тогда поглядим, что она почувствует! Вот только пока не совсем понятно – как этот случай организовать? Позвонить самому или дождаться, когда клиент созреет? Хотя, тут такой клиент, который может не созреть вовсе.

   После работы я зашёл в аптеку и купил себе самый дешёвый электронный градусник за двести рублей. Впервые в жизни потратился на медтехнику! Придя домой, первым делом померил температуру. В норме! Проглотил йодантипирин, заварил китайскую лапшу и подумал: а чего я так переживал? Осень! Клещи растеряли свой яд два месяца назад! Мне поставили укол гамма-глобулина! Йодантипирин глотаю горстями! Какой энцефалит или боррелиоз! Я снова жив, здоров и готов с аванса заправить своё новое купе, пригнать его в нашу мойку и попросить нашу новенькую помыть её от и до. Как же её зовут, эту дурёху, которая устроилась к нам сразу после школы? Она мне помоет машину, а я вечерком прокачу её от работы до постели! Моя чёрная полоска миновала! Впереди - длиннющая белая дорога, на которой меня ждут бабы, деньги и повышение по службе! Жизнь продолжается!

* * *

  Девятого сентября, в пятницу, я проснулся оттого, что кричу во сне. Меня тащат по снегу те же зелёные кони, а я барахтаюсь и не могу понять: где же сани? Я вижу шестиногих зелёных монстров со стороны и даже издалека, но тем не менее они тащат меня за собой с непреодолимой силой в какую-то ледяную черноту. Я вскрикнул и открыл глаза. Было темно. На потолке бегали зайчики от фар машин, едущих где-то далеко внизу. Я проследил за очередным фонариком глазами и почувствовал, что двигать ими мне больно. Попытался повернуть голову чтобы найти смартфон и посмотреть время – и понял, что сделать это не могу: шея не поворачивалась. В теле усиливался жар. Первая мысль, которая посетила мой мозг: я простыл и у меня поднимается температура. Я сбросил одеяло и с трудом опустил ноги на пол. Пол обжёг ступни ледяным холодом. Меня мелко знобило. Трясясь, я доковылял до холодильника, достал из дверки аспирин, выломил пару таблеток, разжевал и, содрогаясь от кислятины, запил белую кашицу водой из-под крана. Потом добрался до смартфона и нажал на экран. Часы показывали половину второго ночи. Я забрался под одеяло и попытался уснуть, но голова болела всё сильнее. Словно кто-то невидимый очень медленно – один оборот в час – закручивал вокруг головы стальной обруч. Один оборот в час делал палач на винте гарроты, и организм успевал и свыкнуться с этой новой болью, подстроиться под неё, и понять, что это – не простуда. Лёжа под одеялом и трясясь мелкой дрожью, я достал градусник и сунул под руку. Огоньки на потолке слились в слаженный хоровод и исполняли какой-то замысловатый танец. Градусник запищал, я с трудом нащупал выключатель светильника и зажёг ночник в форме цветка лотоса.

- Тридцать девять и три, - сказал мне градусник, - ты крепко влип, приятель! Вызывай карету и не забудь взять остатки денег и зарядное для мобильника! В больницу ещё положено брать свои тапочки, зубную щётку и туалетную бумагу. А некоторые даже едут туда со своими телевизорами и сиденьями для толчка!

- Как ты назвал мою Сонечку, пищалка! – возмутился я, тыкая градусник мордой в смартфон стоимостью в двести пятьдесят таких как он однокнопочных. – Это не мобильник! Это смартфон! Это статусная вещь! Не то что ты, палочка для суши!

- Все статусные вещи теряют смысл, когда тебе становится плохо. Статусные вещи хороши, когда есть здоровье. А когда умираешь, то готов обменять новую «Селику» на шприц с папаверином!

- Как ты смеешь сравнивать мою «Селику» с каким-то шприцом! – я погладил свою новенькую Тоёту по зелёному капоту и подумал: а кто перекрасил капот? Ведь я брал белую машину, а теперь она зелёная. Эй, кто это тут балуется? Эй! Эй!

   Выпавший градусник монотонно попискивал где-то под одеялом. Я нащупал его и ещё раз посмотрел на экран. Тридцать девять и три десятых. Ледяное одеяло совершенно не согревало, и мой озноб за каких-то пятнадцать минут превратился в полноценную лихорадку. Я, накинув одеяло на себя, добрёл до холодильника, снова достал упаковку аспирина и проглотил не жуя оставшиеся три таблетки. Желудок начинал побаливать от кислоты, но это было ничто по сравнению с болью в голове, глазах и шее. Уже не думая ни о чём, я дотянулся до смартфона и набрал «103». Трубку взяли сразу.

- Алё! – прохрипел я, не узнавая собственного голоса. – Клещ укусил. Температура тридцать девять. Сказали позвонить, когда капот станет зелёный.

   В трубке выслушали мой бред и спросили адрес и возраст. Потом попросили приготовить медицинский полис и открыть двери подъезда когда приедет машина. В полном отупении, трясясь всем телом, я собрал в первый попавшийся пакет тапки, полотенце, зарядное для телефона, туалетную бумагу, паспорт и медицинский полис, надел спортивный костюм, сунул в барсетку оставшуюся тысячу с чем-то, погасил свет и вышел из квартиры. Зеркало лифта выдало мне пару дёрганых гримас, и через пять минут я стоял перед подъездом. Сентябрьская ночь была прекрасна! Светили звёзды, пели птицы, гуляли влюблённые, и в протекавшем рядом Енисее била хвостом щука. Ничего из этого мне уже было не надо. Ничего этого я уже не видел и не слышал. Я сел на скамейку около подъезда, наклонился, и меня вырвало остатками лапши и таблеток. Со лба катился холодный пот, и я никак не мог понять: жарко мне или холодно? Тошнит меня от температуры, головной боли или таблеток? И почему капот стал зелёный?

   Рядом остановился микроавтобус. Из него вышел мужчина в белом халате и спросил про полис. Я достал из барсетки бумаги и протянул ему, а потом снова согнулся пополам: голова оказалось чудовищно тяжёлой и держать её вертикально стало неимоверно трудно. Я носил её тридцать три года и даже не замечал! Какая она, оказывается, тяжёлая! И зелёная! Почему всё перекрасили в зелёный цвет?

   Мужчина в белом халате взял меня за локоть, подвёл к машине, откатил боковую дверку «Газели», помог забраться внутрь, потом захлопнул дверь с таким грохотом, что я, упав на железную скамью, заткнул уши руками. Врач тем временем сел в кабину рядом с водителем, они включили Шуфутинского и повезли меня по полупустым улицам ночного города. Куда меня везли – я не видел, и мне это было абсолютно безразлично. По перепонкам бил Шуфутинский. Бил ногами, руками, дубиной, кастетом. Раньше я часто слышал эти песни. Мы на разных вечеринках какой только музыки не крутили! Но у нас она никогда не грохотала так яростно и никогда в жизни каждый звук, каждая нота не впивались в мой мозг осами и шершнями, не долбили дятлами и не били конскими копытами. На каком-то из поворотов я не удержался на скамье и завалился на пол. Пол был железным и зелёным. Почему всё зелёное? Из зелёного пола медленно вылез огромный жирный клещ, засунул своё жало мне в мозг и стал с чмоканьем пить содержимое. В этот момент звук мотора ЗМЗ-405 сменился на рёв пикирующего бомбардировщика «Юнкерс - 87 Штука». Фашистский самолёт спикировал откуда-то из созвездия Ориона и скинул бомбу прямо мне на голову. Раздался взрыв – и всё погасло.

* * *

- Сам идти сможешь? – спросила меня мама, толкая в плечо так, словно мне снова было пора в детский сад.

   Я ненавидел детский сад. Самые страшные мои воспоминания связаны с ним. Эти вставания по утрам! Эти слёзные прощания возле кабинки с зеброй! Этот запах молочной каши! Эти позорные горшки! Вечерние ожидания бабушки: придут за мной или забыли? В какие бы неприятности я потом ни попадал, как бы плохо мне ни бывало – но хуже, чем в детском саду быть просто не могло по определению! Если бы мне предложили на выбор – армейскую учебку или детский садик – я бы, не раздумывая ни секунды, выбрал учебку. Почему я вдруг сейчас об этом вспомнил? Запах каши был так надёжно заперт в подсознании, что я не вспоминал о нём почти тридцать лет! Но стоило его почуять – накатил тот же страх. Нет, не тот же! Страшнее!

- Смогу! – ответил я и самостоятельно пошёл домой к бабушке.

   А вот там запахи были совсем другие. Там пахло чаем с шиповником и рыбным пирогом. Бабушка стряпала рыбный пирог с двумя сортами рыбы: с сайрой и горбушей. Она рассказывала, что раньше, когда мой папа был такой же маленький, как я сейчас, она стряпала пирог не из консервов, а с настоящей рыбой, которая называлась «Угольная». Вкуснее пирогов с угольной рыбой на свете не было ничего, и маленький папа уминал зараз по три куска со сладким чаем. Я очень хотел попробовать пирог с такой рыбой, но её в магазинах перестали продавать. Видимо, она плохо размножалась и её съели всю. Интересно: человек, который ел пирог с последней угольной рыбой: что он чувствовал? Он знал, что эта рыба – последняя и что в океане таких рыб больше не осталось?

- Давай каталку! – сказала бабушка.

   У бабушки никогда не было каталки. Как-то раз она зимой сломала ногу и потом почти год ходила с тросточкой. Я прятал эту тросточку под диван, а бабушка делала вид, что не может её найти и с шутливой сердитостью хлопала себя руками по коленям. Потом, когда нога у бабушки перестала болеть, мы отдали трость какой-то другой бабушке, у которой тоже болела нога. Больше бабушка никогда не пользовалась ни тростью, ни каталкой. У неё был сначала один инфаркт, а через год второй, от которого она мгновенно умерла во сне. Я в тот день не пошёл в институт, а на другой день уже пошёл. И для чего ей каталка – я не понимал. Каталка была нужна только для Толи Радкевича, когда ему на уроке физкультуры в пятом классе прямо на голову во время игры в баскетбол упал щит, к которому крепилась баскетбольная корзина. Что там случилось с этим щитом – я не знаю, но Толя упал и потерял сознание. Прибежала школьная медсестра, приехала скорая, и Толю увезли из зала на каталке. На полу осталась лужа крови и белый носовой платок в кровавых пятнах. Правда, в понедельник Толя уже пришёл в школу с забинтованной головой и синими кругами под глазами. От него пахло йодом, и его две недели никто из учителей не вызывал к доске. Мы все ему завидовали, а Анфиса Ивановна, наша классная руководительница, поставила Толе за год четвёрку по математике, хотя математику он всегда знал только на тройку. Анфиса Ивановна недавно умерла. Мне звонил кто-то из одноклассников. Кажется – Володя Озеров. Говорил – где и когда пройдут похороны. А я не поехал. У меня оказались дела поважнее, чем похороны нашей классной. Я вообще не люблю похороны. Я люблю жить!

- Капельницу неси! – пробасил отец.

   Зачем отцу капельница? У него же дети болеют, а не он сам. Сколько можно жить в этом Норильске? Когда в Красноярске – минус двадцать, то там – минус сорок пять. Отец как-то рассказывал, что в пригороде Норильска Талнахе, откуда родом его вторая жена, на зиму натягивали тросы между домами, чтобы людям было за что схватиться во время порывов ветра, и чтобы они не заблудились и не ушли ночью в тундру. Наверно кто-то из его детей опять болеет и им срочно нужна капельница.

- Вы бы не могли сдать мочу на анализ?

   Снова бабушка. Это она давала мне баночку из-под майонеза, а потом несла мочу в поликлинику, чтобы врач подтвердил, что я окончательно здоров. Такое случилось только один раз в моей жизни. Больше я никогда мочу не сдавал, потому что почти не болел. А бабушка после инфаркта часто болела и сдавала анализы каждые три месяца. Потом она умерла, и после неё осталось много баночек. Я сложил их в пакет и вынес на помойку. Поэтому сейчас баночек у меня нет. Как же я сдам анализ?

   Рядом со мной застонал какой-то дед. Он застонал очень привычно, заученно и безнадёжно, и я подумал, что стонет он так уже много лет и не было никакого смысла привозить его в больницу. Скрипели колёса каталки, с улицы доносился шум двигателя, и по звуку я понял, что это «Газель». Рядом со мной стояла молодая женщина в белом халате. Она выдернула иглу из сгиба моего левого локтя, отодвинула в сторону капельницу, похожую на вешалку в прихожей у Ирки Кожуховой, и повторила вопрос:

- Вам надо мочу сдать! Вы меня слышите? Сможете встать?

   Я приподнялся на локте и оглядел приёмный покой. Штук десять каталок на колёсиках, на каждой из которых лежал человек. Около троих стояли такие же вешалки с капельницами. Кто-то шевелился, кто-то стонал или что-то говорил. Голова болела так, как не болела никогда. Какой-то тупой неизбывной болью, которую аспирином не победить. Глаза в глазницах смотрели только прямо, в фокусе было лишь то, что находилось прямо передо мной. По бокам всё расплывалось и мельтешило, словно вокруг головы роилась мошкара. Я глянул на потолок и тут же опустил голову: по потолку скакали зелёные лошади. Смотреть на это было жутко. Я понимал, что быть этого не может, закрывал и открывал глаза, но лошади продолжали скакать, словно на потолок был натянут экран летнего кинотеатра.

- Постараюсь!

   Женщина помогла мне встать, сунула в руку баночку и довела до туалета. Я открыл дверь, зашёл в уборную и понял, что сбылся мой страшный сон: я оказался в больничном туалете. Правда, ничего ужасного я там не обнаружил. Кафельный пол не скользил и был только что вымыт. В углу стояло цинковое ведро с какой-то надписью, на древней деревянной швабре сушилась мокрая тряпка, а рядом на стареньком табурете лежали большие резиновые перчатки, кусок хозяйственного мыла и бутылка с отбеливателем. Четыре унитаза сияли чистотой, крышки у всех были подняты. Пахло хлоркой и больницей. Я всегда думал и не мог понять: что в больнице так может пахнуть? Какое вещество? Какая субстанция вызывает этот запах, который называется больничным?

   Постояв несколько минут около унитаза, я вернулся к своей каталке.

- Извините, но ничего не получается! Температура высокая, я весь высох! – сообщил я медсестре.

- Ничего страшного! Ложитесь! Давайте ещё раз измерим температуру!

   Она дала мне ртутный градусник и пошла встречать нового больного. Медбрат за столом непрерывно писал какие-то бумаги, а на входе я заметил охранника. Дед продолжал охать. Около него стояла капельница. Какая-то старушка в дальнем углу тихо плакала в платочек, сидя на каталке, а около неё стояла женщина средних лет и негромко но тревожно говорила с кем-то по телефону. Приняв ещё одного больного, медсестра подошла ко мне, забрала градусник, глянула на него мельком, встряхнула, протёрла спиртовой ваткой и пошла к столу.

- Сколько там? – поинтересовался я ей в спину.

- Сорок почти! – бросила она буднично через плечо.

- А где я? Ну – что за больница?

- Городская неврология. Пока можете поспать. В восемь придут врачи, тогда развезём вас по палатам.

   Мой бред после капельницы постепенно исчезал, но голова шла кругом и снова начинался лихорадочный озноб.

- А можно что-нибудь от температуры? – окликнул я снова женщину в белом. – Трясёт! Я температуру плохо переношу.

- Минуту! – отозвалась та, обошла ещё трёх или четырёх больных, потом вышла куда-то, вернулась и подошла ко мне со шприцом в одной руке и двумя ампулами - в другой. Отломила носик у одной, набрала в шприц, отломила другую и набрала этот шприц уже целиком.

- На живот ложитесь!

   Я никогда в жизни не чувствовал себя настолько бесполым и беспомощным! В этом заведении не было мужчин и женщин. Тут были больные. И что самое страшное – я был среди них самый больной!

- А что это если не секрет? – выдавил я из себя вопрос, хотя и сам понимал, что спрашивать тут кого-то о чём-то глупо.

   Это всё равно как кусок говядины спросил бы мясорубку: на пельмени будет фарш или на фрикадельки. А тебе не один ли х*р?

- Дибазол с папаверином, – ответила та.

   Я сразу понял эту интонацию. Ругаться с больными, нервировать их запрещено инструкцией, да и просто нет смысла. Клиент всегда прав! Надо ответить этому куску фарша, поставить ему укол, дождаться окончания дежурства и идти домой. Там ждёт муж, дети, домашние дела и радости, а фарш останется в больнице. И что с ним будет – ей абсолютно всё равно. Я поулыбался клиенту, продал машину и стёр его из памяти. Она сделала укол и тоже стёрла. Потому что живём мы не для этого. Какой же у меня был девиз по жизни на эту тему? Забыл.

   Минут через десять после укола я почувствовал, как волна прохлады покатилась по организму. Лихорадить враз перестало, голова крепко держалась на плечах и даже глаза почти перестали болеть. Может – это вовсе и не энцефалит? Может - это приступ обычной простуды? Или реакция на укол бракованного гамма-глобулина? Ну конечно это не энцефалит! Я перевернулся с живота на спину. Потолок как потолок. Белый, с лампами дневного света. Горят как обычно через одну. То ли для экономии, то ли сгорели так симметрично? А может - чтобы не мешать пациентам со светобоязнью? Мало ли кого тут привозят! И никаких зелёных коней! Надо собираться домой! К девяти надо быть в офисе. И галстук снова не забыть! Я положил под голову мешок с вещами, прижал к груди барсетку и мгновенно уснул.