Брак любви и мести

Глава 6

Особняк Веллингтонов висел в ночном небе Мадрида, как вырезанный из сахарной глазури и холода корабль-призрак. Его ослепительно-белый фасад, залитый золотым светом, был безупречен, статичен, мертв. Идеальный фон для казни.

Аврора стояла у панорамного окна в гостиной, затопленной светом хрустальных люстр, и видела не сверкающую панораму города, а собственное отражение в черном стекле. Бледно-голубое платье, выбранное матерью, облегало ее, как второй, чуждый слой кожи — прекрасный, душащий саван. Каждая стразa на корсете впивалась в ребра. Каждый завиток, закрепленный лаком, лежал недвижно, как на погребальной кукле. Она была экспонатом, принесенным на алтарь безупречного вкуса и железных договоренностей.

Внутри нее горело. Но это был уже не панический огонь — это было холодное, ясное, реактивное топливо решимости, которую она копила неделями.

— Аврора, дорогая, ты выглядишь… безупречно. — голос матери, тонкий и натянутый, как струна, прозвучал сзади. Изабелла поправила несуществующую складку на ее плече. Ее пальцы были ледяными. — Микель скоро будет. Пожалуйста… будь любезна.

В этих словах не было приказа. Была мольба. Мольба о том, чтобы дочь не сорвала спектакль. Чтобы жертвоприношение прошло тихо, красиво, по сценарию.

Аврора кивнула, не оборачиваясь. В стекле она видела, как мать бессознательно теребит жемчужное ожерелье — крошечный, истеричный жест, который выдавал ее с головой. Сердце Авроры на миг сжалось от острой, горькой жалости. Мать была такой же пленницей. Просто она сдалась так давно, что уже срослась с цепями.

В зал начал литься поток гостей. Мужчины в безукоризненных смокингах, женщины в платьях, от которых исходил запах редких духов и еще более редкой искренности. Воздух гудел от приглушенных голосов, обсуждавших слияния, налоговые гавани и чужие падения. Дежавю. Тот же бал. Но теперь она не статист — она главный приз.

И вот он появился. Микель Веллингтон.

Он подошел с выверенной, как у манекена, улыбкой. Высокий, светловолосый, с глазами цвета спокойного тропического моря — красивыми, глубокими и абсолютно пустыми.

— Аврора, — сказал он, целуя ее в щеку. Его губы были сухими и прохладными, как мрамор. — Ты сегодня… сияешь. Это платье — шедевр.

Он говорил о платье. Не о ней.

— Спасибо, Микель, — выдавила она автоматически, и голос прозвучал плоским, как звук из испорченной шарманки.

Он взял ее под руку — мягко, но с неоспоримым правом собственности — и повел по залу. — — Моя невеста, Аврора Борелис, — представлял он, и в его тоне слышалась гордость коллекционера, демонстрирующего новый, редкий трофей.

Она улыбалась. Кивала. Произносила положенные фразы. Ее сознание раскололось.

Одна часть — та фарфоровая кукла — двигалась, говорила, сияла холодным светом.

Другая — настоящая, живая, задыхающаяся — отступила в самую глубь, в тихий, неуязвимый бункер, и оттуда наблюдала за происходящим с ледяным, почти научным интересом. Эта внутренняя Аврора фиксировала: как старик Веллингтон сжимал руку Трестона — жест, больше похожий на передачу товара. Как ее мать обменивалась с женой Веллингтона взглядами полного, усталого согласия. Как сестры, сияющие и беззаботные, уже примеряли на себя роли почетных гостей на ее будущей свадьбе.

Она была одна. Совершенно, бесповоротно одна в толпе людей, связанных с ней кровью, деньгами и будущими обязательствами.

Ужин проходил в столовой, напоминавшей парадную залу музея. Стол, казалось, тянулся в бесконечность, уставленный хрусталем, серебром и блюдами. Аврора сидела между Микелем и каким-то дядей-финансистом. Микель вещал о почве новых угодий отца. Финансист — о перспективах криптовалют. Она подносила ко рту изысканный кусочек, но он не имел вкуса. Вино жглo горло кислотой.

И все это время она чувствовала на себе взгляд отца. Тяжелый, давящий луч внимания с противоположного конца стола, который говорил: «Ты на сцене. Твой финальный монолог должен быть безупречным. Не подведи».

Потом подали десерт — хрупкие конструкции из шоколада и ягод. И Трестон Борелис, отложив приборы с тихим, но неумолимым звоном, постучал ножом по краю хрустального бокала.

Звон, чистый и пронзительный, разрезал гул голосов, как сигнал к началу казни.

— Дорогие друзья, семья Веллингтон, — начал он, и голос его лился, как теплый мед. Аврора почувствовала, как все внутренности сжимаются в один тугой, болезненный узел. — Мы собрались здесь сегодня не просто как старые друзья и партнеры. Мы собрались как две династии, чьи судьбы переплетены уважением и взаимной выгодой. И сегодня, я, с огромной радостью хочу сделать обоснованный, прекрасный шаг, скрепляющий наши дома…

Он сыпал отточенными, красивыми фразами о союзе, преемственности, будущем. Аврора больше не слышала. В ушах нарастал гул, подобный шуму океана в ракушке. Она смотрела на его губы, растянутые в безупречной улыбке, и видела не отца, а судью, зачитывающего вердикт.

— … и потому для меня честь и счастье объявить о помолвке моей дорогой дочери, Авроры…

Это была точка невозврата. Имя «Аврора» еще висело в застывшем воздухе, когда она отодвинула стул.

Скрип дерева по паркету прозвучал громче артиллерийского залпа в наступившей мертвой тишине. Все головы повернулись к ней. Улыбка на лице Трестона застыла, сменившись секундным ступором, а затем — стремительно нарастающей, животной яростью.

— Аврора?! — выдохнула мать, и в этом звуке был чистый, нефильтрованный ужас.

Она не ответила. Она просто стояла, глядя на отца через всю длину ослепительного стола. Она видела, как его глаза превратились в две узкие, блестящие щели. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих бокал. Его взор говорыл: «Сядь. Сейчас. Или я сотру тебя в порошок».

Но внутренняя кукла, та, что двадцать два года играла свою роль, рассыпалась в прах. Осталась только живая плоть, наполненная ледяным пламенем.

— Простите, — сказала она. Голос был тихим, но абсолютно металлическим, он прозвучал, как лезвие, проведенное по шелку. — Я не могу.

И она повернулась. Не бросилась бежать. Пошла. Медленно, с неестественно прямой спиной и высоко поднятой головой, она пересекла сияющую пустыню гостиной по направлению к массивным дубовым дверям. Ее шаги, отдаваясь эхом в гробовой тишине, были мерными, как удары сердца гигантского зверя, пробуждающегося ото сна.

Потом тишину разорвал хаос.

— АВРОРА! — рев Трестона, лишенный всякой человечности, сорвал с места охранников у стен.

— Удержите ее! — рявкнул кто-то.

Она вышла в гулкий, выложенный мрамором холл. Парадные двери — в двадцати шагах. Сзади уже слышался дробный, тяжелый топот.

Она ухватилась за холодную, узорчатую бронзовую ручку, потянула на себя всей тяжестью тела. Ночной воздух ворвался внутрь, ударив в лицо — влажный, холодный.

И она побежала.

Туфли на шпильках предательски скользили по отполированной до блеска брусчатке подъездной аллеи. Она сбросила их на ходу, побежала босиком. Холодный камень, острые гравийки — она не чувствовала боли. Только бешеный гул крови в висках и всепоглощающую, физическую потребность убежать.

Сзади — крики, лай раций, топот. Лучи фонарей выхватывали из темноты ее силуэт в развевающемся голубом платье. Она свернула с аллеи в узкий, темный переулок за особняком. Здесь пахло перезрелым мусором, мочой и победой.

Шелк платья рвался о шершавый кирпич, цеплялся за выступы. Она споткнулась, упала на острые камни, впившиеся в колени и ладони, вскочила, ощутив теплую струйку крови по ноге, и снова побежала.

Они были уже близко. Она слышала их тяжелое, свистящее дыхание. Отчаяние, острое и металлическое, как вкус крови во рту, сдавило горло. Она не успеет. Ее накроют. И тогда — конец. Бесчестный, быстрый конец.

И в этот миг, в самом тупике переулка, упершегося в глухую кирпичную стену, она увидела ее. Черную машину. Не просто припаркованную — затаившуюся. Заведенный двигатель издавал низкое, терпеливое урчание. Фары были выключены, но в скупом свете одинокого, разбитого фонаря она узнала очертания. И силуэт за рулем.

Кассио.

Он не махал, не кричал. Он просто открыл пассажирскую дверь со своей стороны. Молчаливое, неоспоримое решение.

Последние метры она пролетела, как подхваченная взрывной волной. Ввалилась на холодное кожаное сиденье, захлопнула дверь с глухим, окончательным хлопком.

— Ремень, — сказал он ровным, лишенным интонаций голосом, даже не глядя на нее. Его руки лежали на руле, лицо было обращено вперед, в темноту, откуда уже выбегали две сгустившиеся тени с фонарями.

Она судорожно щелкнула замок. В ту же секунду двигатель взревел, и машина рванула с места с такой силой, что ее вдавило в сиденье. Переулок, крики, фонари — все смешалось и отплыло назад, как кадры кошмара на ускенной перемотке.

Аврора обернулась, прижавшись лбом к ледяному стеклу. Особняк Веллингтонов, сияющий, как мавзолей изо льда, стремительно уменьшался, превращаясь в жалкую, игрушечную коробку, а затем и вовсе пропал, поглощенный ночью и поворотом.

ㅤ

Тишина в салоне была оглушительной, плотной. Только ровное, мощное урчание двигателя и ее собственное, сбитое, свистящее дыхание. Она посмотрела на свои руки, лежащие на коленях. Они мелко, беспорядочно дрожали. Ссадины на ладонях. Грязь под ногтями. На ногах, в порванных, грязных колготках, проступали темные пятна — земля, кровь от порезанных ступней.

Она была грязная, растрепанная, полуодетая, пахнущая потом, страхом и свободой.

И никогда — никогда — не чувствовала себя такой… настоящей.

Только сейчас, сквозь шок и адреналин, стало доходить осознание содеянного. Она взорвала свой мир. Сожгла все мосты. И теперь мчится в кромешной тьме с мужчиной, который был загадкой, в абсолютную неизвестность.

ㅤ

И тогда, прорвав плотину шока, хлынуло оно. Глубокое, сокрушительное, вселенское. Ее тело содрогнулось судорожной мелкой дрожью. Сначала тихо, потом все неудержимей. Она закусила губу до крови, пытаясь загнать это обратно, но тщетно.

Она зарыдала.

Не тихо, а громко, надрывно, с хрипами и всхлипами, которые вырывались из самой глубины разорванной души.

Это были не слезы страха. Это были слезы колоссального, тектонического сдвига.

Слезы по той девочке в голубом платье, что навсегда осталась за тем столом. Слезы облегчения, выворачивающего наизнанку.

И слезы дикого, первобытного ужаса перед зияющей пустотой будущего.

Она рыдала, уткнувшись лицом в грязные ладони, и весь мир сжался до кокона из темноты, гула мотора и содроганий ее собственного тела.

И тогда она почувствовала тепло. Его рука легла ей на затылок. Не гладила. Не утешала. Просто лежала. Тяжелая, твердая, реальная. Как якорь в шторме.

Он не говорил «все хорошо». Не произносил пустых слов. Он просто присутствовал, позволяя ей разлетаться на осколки, будучи рядом.

И в этом молчаливом принятии была такая бездонная надежность, что спазмы в горле постепенно ослабели, рыдания сменились прерывистыми всхлипами, а затем и вовсе утихли, оставив после себя пустоту и странное, чистое успокоение.

Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, размазав грязь, слезы и тушь, и посмотрела на него. Он смотрел на дорогу, его профиль в мелькающем свете фонарей был резок и непроницаем, как гравюра на стали.

— Куда мы едем? — выдохнула она хриплым, чужим голосом.

— Домой, — ответил он просто. В его глазах, мелькнувших в полумраке, не было триумфа, не было жалости. Было что-то сложное, почти бережное. — Ты выбрала дверь. Выбежала во тьму и незвестность. Теперь есть только дорога. Вперед.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она доверила ему все. Свою разбитую жизнь. Свое будущее. Всю себя.

ㅤ

Машина мчалась по ночному шоссе, унося их прочь от огней города, прочь от прошлого.

Аврора прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. На ее губах, под солью слез и привкусом крови, дрожала первая, настоящая улыбка. Хрупкая, как первый лед на реке.

Она сбежала.

Она стала свободна.

И в самой глубине ее сердца, рядом с ликующим, ослепительным пламенем освобождения, уже змеилась и росла тень — холодная, знающая и неумолимая, как взгляд человека за рулем, который вез ее не просто в безопасное место.

Он вез ее к началу конца. Ее конца.

Или его собственного.

Они еще не знали.