Брак любви и мести

Глава 7

Машина свернула с асфальта на узкую, почти невидимую постороннему глазу гравийную ленту, вьющуюся, как змея, сквозь спящий лес. Стволы вековых кипарисов смыкались над ними черным сводом, их вершины впивались в хмурое, ночное небо. Аврора, изможденная и опустошенная, уже дремала, опираясь лбом о холодное стекло, когда тьма внезапно расступилась.

Перед ними разверзлась долина. А на самом ее краю, нависая над бездной, стоял Дом.

Не вилла, не поместье — именно Дом, с большой буквы. Суровая, бескомпромиссная архитектура из бетона, стекла и черненого кедра. Он не пытался вписаться в пейзаж — он доминировал над всем.

Длинные, низкие линии, плоские крыши, бесчисленные панорамные окна, ловящие искры звезд. Он казался одновременно древним монолитом и инопланетным кораблем, замершим в идеальной, угрожающей посадке.

Кассио заглушил двигатель. Тишина, обрушившаяся на них, была физической, давящей. Нарушал ее только шелест засыпающего леса и одинокий, тоскливый крик совы где-то в глубине.

— Мы приехали, — сказал он просто, и в его голосе не было торжественности, лишь окончательность, как у человека, закрывающего за собой тяжелую дверь.

ㅤ

Входная дверь отворилась беззвучно. Внутри пахло теплым деревом, пчелиным воском и едва уловимым, но узнаваемым шлейфом — сандал, кожа, он.

Интерьер был минималистичным, но не стерильным. Широкие плахи темного дуба под ногами, побеленные стены, на которых висело несколько мощных абстракций в гамме сажи и пепла. Мебель — приземистые диваны из потрепанной временем кожи, массивные столы из цельного слэба, черный очаг камина, похожий на портал в иной мир. Каждая деталь дышала безмолвной, дорогой властью и намеренным аскетизмом.

— Твоя комната наверху, — сказал Кассио. Чуть подтолкнув ее.

Лестница была широкой, с грубыми дубовыми перилами.

Он открыл дверь.

Комната была залита жидким золотом ночника. Панорамное окно во всю стену открывало вид на долину, где ночные тени медленно двигались под лунным светом. Пространство было спартанским и совершенным: широкая низкая кровать с белоснежным бельем, диван у окна, пустующие книжные полки, дверь в ванную с грубой каменной чашей.

— Здесь есть все необходимое. В шкафу — одежда. Марго управляет домом. Если что — она поможет.

Аврора лишь кивнула, горло сжал спазм от невыплаканных слез и невысказанной благодарности. Она подошла к окну, прижала ладони к холодному, идеально чистому стеклу. Перед ней лежал целый, нетронутый мир. Его мир. Тихий. Кажущийся безопасным. Смертельно прекрасный.

ㅤ

ㅤ

***

ㅤ

ㅤ

Первые дни стали медленным, густым, как мед, погружением в сон наяву. Кассио был безупречным хозяином — внимательным, предупредительным и держащим почтительную дистанцию.

Каждое утро его стук в дверь был легким, но неотвратимым. «Уже утро, соня.», — говорил он, и они спускались на кухню — огромное пространство с островом из полированного бетона и выходом на террасу, нависающую над пропастью.

Он готовил сам: яйца пашот с идеальным желтком, хрустящий хлеб с маслом, фрукты, взрывающиеся сладостью на языке. Он молча ставил перед ней тарелку, наливал кофе в тяжелую керамическую кружку и садился напротив с планшетом или отчетом. Но его внимание, подобное радару, было всегда на ней. Он замечал, если она лишь ковыряла еду. «Не то? Скажи, что хочешь». Видел, как ее взгляд прилипал к террасе. «После завтрака выйдем. Там сейчас прохладно.»

ㅤ

Днем он часто исчезал. «Дела», — бросал он коротко, и в его глазах на миг вспыхивала тень — не усталость, а напряжение струны, готовой лопнуть.

Но он всегда возвращался.

И даже если день оставлял на его лице следы ледяной ярости, он находил в себе силы смыть их перед тем, как войти в их общее пространство.

— Что читаешь? — спрашивал он вечером, застав ее на диване с книгой из его библиотеки, поражавшей не количеством, а убийственной точностью подбора. И начинался разговор. Сначала осторожно, потом все смелее. Он поражал ее глубиной мысли. Он не просто потреблял информацию — он анализировал, сшивал идеи из, казалось бы, несопоставимых областей: философии, квантовой физики, истории искусства и алгоритмах биржевых торгов. И она, к собственному удивлению, не терялась. Ее интеллект, годами томившийся на диете из светских сплетен и романтических иллюзий, проснулся голодным и яростным.

Она спорила с ним о мотивациях героев Достоевского, высказывала смелые теории о современной живописи, делилась наивными, но острыми, как бритва, наблюдениями.

Он слушал.

Внимательно.

Порой, когда она касалась неожиданной глубины, он откладывал свою книгу и смотрел на нее долгим, замершим взглядом, в котором читалось не просто уважение, а почти шок.

Это было сильнее любой страсти.

ㅤ

Близость росла. Сначала мимолетные касания — передавая чашку, помогая накинуть плед. Потом его рука на ее пояснице, когда он пропускал ее в дверь — жест, одновременно галантный и утверждающий.

Однажды вечером, во время просмотра старого черно-белого фильма, ее пробила дрожь. Он, не говоря ни слова, накинул на ее плечи свой свитер, еще хранящий тепло его тела, а затем оставил руку лежать на ее плече. Тяжелая, живая, неоспоримая. Она засыпала так, под гипнотизирующий мерцающий свет экрана и ровный ритм его дыхания.

Но существовали и границы. Незримые, выстроенные из стали.

Однажды за завтраком, глядя на его лицо, окаменевшее после тихого, но яростного телефонного разговора, она спросила: «У тебя есть… семья?»

Он замер.

На миг в его глазах, обычно таких контролируемых, вспыхнуло что-то дикое, животное — такая первобытная боль, что она инстинктивно отпрянула.

«Нет», — отрезал он, и голос его стал плоским, как поверхность ножа.

Тема умерла, не успев родиться.

И был его кабинет. Единственная комната, куда ей был путь закрыт. Дверь всегда заперта.

Однажды, увлеченная запахом старой бумаги и печали, доносившимся оттуда, она все же прикоснулась к ручке. Замок щелкнул, не поддавшись. В ту же секунду позади нее, в полной тишине, прозвучал его голос, тихий и оттого в тысячу раз страшнее:

«Не надо.»

Она обернулась. Он стоял в нескольких шагах, и на его лице не было ни тени привычной сдержанной теплоты. Там было предупреждение. Холодное и бесповоротное, как приговор.

«Там… архив. Не для чужих глаз», — добавил он, смягчая тон, но запрет повис в воздухе непроницаемой стеной. Она лишь кивнула, сгорая от стыда. Она и представить не могла, что за той дверью, среди «архива», на простом деревянном столе лежала оплавленная монета, а на столе стояла фотография улыбающихся людей, чьи жизни, как он считал, навсегда отнял у него ее отец.

ㅤ

Эти мелкие трещины, однако, тонули в сияющем море его внимания. Он создавал для нее идеальный микрокосм (малый мир, где человек как модель вселенной).

Персонал — призрачные, бесшумные тени, возникавшие лишь для того, чтобы поддерживать безупречный порядок в их раю.

Вечерами казалось, что во всей вселенной существуют только они двое, этот дом-крепость и безмолвная долина, лежащая у их ног.

А потом в их идеальный мир ворвался гром.

Он включил телевизор за ужином, чего раньше никогда не делал. И на экране возникло её лицо. Устаревшее, с какого-то бала, но жутко узнаваемое. Диктор говорил о «загадочном исчезновении дочери магната Трестона Борелиса», о «версиях, включающих давление со стороны конкурентов или похищение», о «беспрецедентных мерах». Показали отца — он говорил в камеру с подобранной скорбью и праведным гневом: «Мы используем все ресурсы. Те, кто стоит за этим, ответят. Дочь вернется в семью.»

Аврора почувствовала, как пол уходит из-под ног. Ее хрустальный замок дал трещину, впустив ледяной ветер реальности. Отец искал ее. Он не отступил. Он превратил ее в публичную жертву, разыгрывая карту общественного давления. Весь мир смотрел теперь на нее как на беспомощную пропажу. А она… она сидела здесь, в безопасности, счастливая предательница.

Она не заметила, как начала дрожать, пока не ощутила, как его рука накрыла ее ледяные, оцепеневшие пальцы.

«Довольно», — тихо сказал Кассио, и экран погас, оставив после себя густой, тягостный мрак.

Он перевел ее на диван. Не пытался утешать словами. Просто сел рядом, его плечо стало твердой скалой, о которую она могла разбиться. Он обнял ее, притянул к себе, и она уткнулась лицом в грудь, в ткань его свитера, вдыхая знакомый запах — сандал, кожа и что-то неуловимо свое, ставшее за эти дни синонимом безопасности.

Она дрожала, и он чувствовал каждую судорожную волну. Его план срабатывал с пугающей точностью. Отец был в ярости, игра выходила на новый, публичный виток. Но глядя на нее, такую маленькую и разбитую, вцепившуюся в него как в единственный якорь, он не почувствовал торжества. Он почувствовал… глухой удар где-то под сердцем. Ее страх был настоящим. Ее доверие — хрупким сосудом, который он намеревался наполнить ядом.

И тогда, движимый расчетом, требовавшим закрепить ее зависимость, и чем-то еще — темным, пульсирующим сгустком в самой глубине, — он наклонился. Он поцеловал ее в макушку, потом в лоб — жесты безмерной, почти сакральной нежности, которые были хуже любой страсти, потому что имитировали защиту.

Она подняла голову. Ее глаза, полные немого вопроса и животного страха, искали в его лице спасение, подтверждение, правду.

И он дал это ей. Не словами, которые стали бы ложью.

Он медленно приблизил свое лицо к ее лицу. Она замерла, перестала дышать. Его взгляд скользнул по ее чертам, будто выверяя последний раз, а затем опустился на ее губы. Он дал ей последний шанс — микроскопическую паузу, чтобы отпрянуть. Но она не отпрянула.

Первый поцелуй был мягким, исследующим. Легкое соприкосновение, проверка границ. Ответная волна дрожи, не страха, а чего-то темного и сладкого, заставила его углубить поцелуй. Его рука коснулась ее щеки, большой палец провел по дуге скулы. Это было клеймо. Притворное принятие. Смертельный залог.

Когда они разъединились, ее глаза были огромными, влажными, но страх в них утонул, смытый приливом чего-то ослепительного. Изумления. Безоговорочной благодарности. Любви.

Он видел это. И часть его, холодный стратег, ликовал: Цель достигнута. Она твоя. Полностью.

Но другая часть, та самая, что хранила оплавленную монету и помнила крик брата, сжалась в ледяной комок, когда он смотрел, как она снова прижимается к нему, уже не в поисках убежища, а в порыве слепого, отдающегося доверия. Она горела любовью к нему. И он, поджигатель, стоящий с канистрой в руке, вдруг почувствовал на своей коже первый, обжигающий язык пламени, которое должно было поглотить в конце концов не только ее, но и его самого.