Декаданс - это непросто

Пролог. Море Настоящее Море лежало во тьме и, тихо шурша, накатывало на берег. Алиса толком не знала, зачем пришла сюда – просто почему-то с первого дня в Будве у нее была фантазия прийти к морю ночью. Пляж был галечным; днем, когда она ходила купаться, острые камни больно врезались в ноги. Подумав, она сбросила сланцы и пошла босиком. Сейчас камни холодные – почти приятная боль. У кромки воды ее стопы погрузились в мокрую, шершавую каменную крошку. Волна; тугой холодный удар, барашки пены достают почти до колен. Пауза – еще волна. Пауза – еще. Размеренный упругий ритм. Днем здесь шумно – резвятся дети, грохочет сербская попса из баров, теснятся загорелые тела, в складки на чьих-то боках впиваются купальники. К острову, отсюда похожему на треугольный кусок торта, то и дело отплывают весело рокочущие катерки; вдали иногда проходят большие неповоротливые лайнеры. Кто-нибудь постоянно покупает полет над бухтой – приятно смотреть, как над лазурно-бирюзовой гладью, в пронзительно синем небе, медленно опускается красный парашют. Справа виднеются зубчатые крепостные стены, башенки и шпили Старого Города; слева – зеленые заросшие скалы. А сейчас – так тихо. Безупречная тишина. Лишь ритмичные вздохи моря. Свет фонарей остался за спиной; так темно, что не видно даже треугольного острова. И море, подобно свертку черного шелка в складках волн, дремлет во тьме. Алиса вдохнула влажный соленый ветер, наклонилась – и поймала ладонью очередной пенистый барашек. Задорный тугой удар; море дало ей пять. Всё, ритуал исполнен – как будто бы можно и уходить. Но не хочется. Здесь так хорошо. Днем ты здесь между синевой и лазурью; ночью – между темнотой и темнотой, плотно-бархатными, одинаково непроницаемыми. Она улыбнулась, вдруг ощутив, что почему-то хочется плакать. Красота, которую никогда не уловишь, не допишешь до конца, не выразишь словами. Красота вечного спокойствия. Иногда она тянется и к такой – но никогда не может остаться в ней насовсем. Почему всё-таки тот американец из бара, Райан, не пошел за ней?.. Даже номер не спросил. Застенчивый одинокий айтишник, вечно путешествует; в свой день рождения зашел в маленький бар, чтобы напиться, переговариваясь с барменом (по крайней мере, методичность, с которой он опрокидывал коктейль за коктейлем, намекала, что хочется ему именно напиться); звучит печально – но кто знает, может, ему так нравится? Легкая сутулость, маленькая аккуратная бородка, спокойно-размеренные интонации, довольно эрудированный и галантный – в общем, один из «просто приятных парней», которые ее никогда не цепляют. Они увлеченно проболтали два часа, он смотрел на нее с нескрываемым голодным восторгом, несколько раз будто бы случайно коснулся ее руки, заплатил за ее коктейли, величественно и твердо отвергнув все возражения. Но, когда она сказала, что ей пора, – даже не попытался. Может, потому что улетает уже утром? Или просто не решился? Слишком не похоже, что не хотел. Хотя – какая разница. Это к лучшему. Если бы он пошел с ней, пришлось бы либо отказывать – а отказывать людям ей всегда тяжело, – либо согласиться и потом слегка жалеть. В ее жизни и так черт-те что происходит; не хватало еще случайной ночи с кем-то, кого она больше никогда не увидит. Она уже вышла из той поры, когда такие сюжеты казались интересными. Всегда плюс-минус одно и то же. К тому же – нет в нем чего-то, что заставило бы ее хотеть по-настоящему; не было манящего эха новой истории. Так что лучше уж так. Короткое мимолетное приключение, флирт, увлекательная болтовня, в которой бонусом еще и можно попрактиковать английский. Более чем достаточно. К тому же в баре за весь вечер так больше никого и не появилось – хотя место очень популярное. Стайка едва одетых девушек с улицы нерешительно заглянула внутрь – но передумала. Так они и стояли за стойкой втроем – она, Райан и эмигрировавший русский бармен, который изредка вкидывал в их беседу едкие мизантропические комментарии про Россию, Черногорию, отношения и людей вообще. Когда Алиса польщенно противилась тому, чтобы за нее платили, – бармен подмигнул и сказал: «Всё нормально, так и надо! Знаешь, что на русском значит «раскулачивать»?» Бедный Райан не понял шутки – но Алиса всё равно покраснела. А уж сколько раз бармен острил про «подарок на день рождения» – не сосчитать. Забавный бармен; он ведь не просто работает за стойкой – это его бизнес, его проект. Авторские коктейли, на полках ряды бутылок с заманчивыми надписями – peach, plum, strawberry; неоновая сова над входом, у стойки – дощечка, где кнопками пришпилены иностранные купюры, которые гости оставили ему на память – тайские баты, юани, британские фунты стерлингов. Но по глазам заметно, как он от всего устал; усталый взгляд и шутки, усталое испитое лицо. Бармен интереснее Райана. Стоит зайти туда еще разок. Нет, всё-таки весьма книжная ситуация – нарочно не придумаешь. Чего еще желать? Ради такого она и ездит в путешествия, а не ради случайного секса – что бы там ни думал Даниэль. Очередная волна туго ударилась об ноги; Алиса нахмурилась. Нет уж, к черту Даниэля. Она поехала сюда, чтобы отвлечься от мыслей о нем, а не нырять в них еще больше. Впрочем, его ежевечерние рассказы о том, с какой девочкой он погулял сегодня – эта высокая и в его вкусе, та смешная и на одной волне с его туалетными шутками и мемами, еще у одной две квартиры в Гранд-Вавилоне, поэтому «надо брать», – эти рассказы не особенно располагают к тому, чтобы успокоиться и наслаждаться отдыхом. Он живет у нее всего около месяца – но кажется, что уже полгода. Что изменилось-то, по большому счету?.. С тех пор, как он вернулся в Гранд-Вавилон. С тех пор, как оказался жив. В ней вообще будто ничего не изменилось. Мэр, Морфей, Рами – стало больше усталости от жизни, вот и всё. Сложнее очароваться, сложнее писать, сложнее получить новую «дозу»; а жить без нее – еще пустее и скучнее, чем раньше. Она почти через силу закончила роман о бессмертной странствующей Магдалине, иногда читает стихи на поэтических вечерах (почти всегда старые – новые появляются редко); и на этом всё. Скудно, очень скудно. Уведомление. Опять Даниэль? Алиса достала телефон – и внутри что-то неприятно сжалось. Рами. «А ты всё так же не спишь по ночам». Только тебя не хватало. Дышать. Спокойно. Дышать. Рами не писал уже три месяца – с тех пор, как понял, что стену ее игнорирования на этот раз так легко не пробить. Она перестала общаться с ним – очередная попытка, – чтобы не мучить Шу (вообще его звали Шарль – наследство матери-француженки, – но он не любил свое полное имя); Шу, студент-философ, познакомился с ней на поэтическом вечере – и бегал за ней год. Соглашался на fwb, потом впадал в неистовство, если узнавал, что она погуляла с кем-то еще, вечно требовал внимания, угрожал суицидом, однажды порезал руку у нее на кухне, стал красить глаза, феминно одеваться и думать о смене пола, чтобы быть загадочным, неоднозначным и больше ей нравиться, писал о ней злые обиженные стихи, – в общем, предавался всем стандартным подростковым глупостям с максимализмом мазохиста. Ее общение с Рами – какое угодно, пусть даже только переписка – сводило Шу с ума; он допрашивал, копался и изводил. Алиса в тот период пыталась выстроить с ним что-то серьезное и условно нормальное (глупое решение, ничего не скажешь) – купилась на то, что он стал адекватнее, спокойнее, уверял, что всё осознал, и даже подумывал найти работу. Она устала от погони за призраками и саморазрушения; все вокруг – Горацио, Эмми, Ева и Сильвия, Константин и даже ее мать – твердили, что надо выбрать Шу, потому что «он-то действительно тебя любит». Она дала ему шанс и искренне старалась – виделась с ним раз в неделю, терпела встречи длиной в сутки (от недолгих встреч он чувствовал себя ненужным и впадал в истерику), без конца обнимала и гладила (Шу был не просто тактильным – он будто хотел прилипнуть к ней и жить в симбиозе, как дерево и лишайник), дарила милые подарки, слушала его заунывную музыку и смотрела артхаусное кино, ходила с ним на выставки и ездила за город. Но с появлением Рами на горизонте эта шаткая идиллия вновь сломалась – у Шу начался новый виток безумия, и Алиса, и так живущая в вечном чувстве вины перед ним, то и дело оказывалась под ударами его невыносимой, капризно-взбалмошной натуры.