Поцелуй врага

Глава 14

Ночью, когда вся Академия погрузилась в глубокий, наполненный сновидениями сон, и лишь редкие огоньки догорающих ламп мерцали в коридорах, Галатея Лаурескан сидела на полу своей комнаты, окутанная полумраком, с растрепанными волосами, с заляпанной кистью в руке и сумасшедшим огоньком вдохновения в глазах. Она совсем забыла о контрольной о завтрашнем списке необходимых формул и даже — о времени. Перед ней, разложенные в хаотичном порядке, лежали листы плотной бумаги, предназначенные вовсе не для этого — они были куплены на урок живописи, для этюдов, для срисовок учебных натюрмортов… Но сейчас на них рождалась нечто иное. Протест. Насмешка. Открытое вызов.

К часу ночи её личное произведение искусства было завершено.

Галатея откинулась назад, утерла пятно краски со щеки — и с замиранием сердца взглянула на творение. В центре — фигура. Высокий, безупречно прямой силуэт юноши в идеально выглаженной форме Академии. Его черты были узнаваемы до абсурда: хищная линия скул, ледяной взгляд из-под тяжёлых чёрных ресниц, фирменная трость в руке… Из кончика трости стекали капли алой краски, слишком густой, слишком тёмной, чтобы это можно было принять за что-то безобидное. На фоне — лес, тревожно изогнутые деревья, колышущаяся трава, и весь пейзаж был заряжен напряжением, как перед бурей.

А дальше… фантазия Галатеи разыгралась на полную.

Вдоль тропинки, прочерченной среди кустов, в панике мчался кролик, с нелепо большими глазами и испуганной мордочкой. Над ним развевалась лента с надписью в завитушках: «Спасайтесь! Кровавый король идёт!»

В одном из углов картины с отчаянной грацией уносились в разные стороны лани — её кисть сумела передать их отчаяние и полёт. Из уст темного силуэта тянулись к ним острые слова: «Не сметь бегать в учебное время!»

Волки, растерянные, не понимающие, что происходит, пятясь от сцен хаоса, слушали другой приказ: «Где ваше рвение? Почему бежим так слабо? Вас ждёт наказание!»

А в левом углу... Сцена, которую Галатея рисовала с дрожью в пальцах. Там, под раскидистым деревом, грозный тигр поедал несчастного оленя, в глазах которого — боль, мольба, обречённость. И рядом, холодной вязью, слова, знакомые до боли: «Крик. В лесном. Корпусе. Недопустим!»

Когда последний мазок был нанесён, Галатея долго, почти благоговейно смотрела на шедевр. В этом рисунке было всё: её боль, её протест, её смех сквозь страх. И, конечно, её восхищение… скрытое глубоко, в самых тёмных мазках, о котором она не признается даже себе.

Она знала, где повесит это полотно.

Утром, как обычно, Сэм постучал в её дверь.

Ответа не последовало.

— Она уже ушла, — лениво проговорила голубоглазая соседка, выглянув из приоткрытой двери. — Просила передать тебе, что дойдёт сама.

Сэм нахмурился. Это было… непривычно. Не её почерк — она редко отступала от распорядка. Поблагодарив леди, он медленно направился в Башню. И чем ближе подходил к аудитории, тем сильнее сжималось сердце — словно что-то витало в воздухе, неясное, щекочущее, почти предвестие.

Когда он вошёл, Галатеи не было.

Райден, уже сидевший у окна, лениво поднял на него глаза. В этих бездонных зрачках плескалась скука, смешанная с чем-то более острым… насмешливым. Ядовитым.

— Леди Лаурескан коротает утро с кем-то другим? Ночь, похоже, она тоже провела не с вами? — произнёс он, вкалывая слова, как шпильки в живую плоть.

Сэм вспыхнул, порозовел до корней волос, но... промолчал. Ответить — значило спровоцировать. А спорить с Вальмонтрейном означало подписать себе приговор.

Она появилась после второго звонка.

Галатея вбежала, почти не дыша, будто преодолела весь путь рысью. Щёки её пылали, но взгляд был холоден и непроницаем. Волосы, впервые за долгое время, были собраны — гладко, аккуратно, тугой серой лентой в тон к форменному платью. Это делало её похожей на идеальную студентку — ту, какой она никогда не была. И тем контрастнее выглядел её внутренний огонь, скрытый в янтарных глазах.

Райден наблюдал.

Он следил за тем, как тонкая, грациозная шея изгибается под тугой лентой, как она склонилась над партой, перебирая учебники. И вновь ему захотелось... подойти. Сжать. Заставить её дышать прерывисто, захлёбываясь страхом. Заставить почувствовать его власть. Но… она подняла глаза. И — улыбнулась.

Торжествующе.

Глаза её сверкнули с такой вызывающей наглостью, что в нём на миг что-то дрогнуло. Он откинулся на спинку стула и сощурился. Что ты задумала, Лаурескан?

Уроки тянулись до тошноты ровно. Без её язвительных замечаний, без парадного соревнования знаний, без искрящихся перепалок. Галатея сидела тише воды, ниже травы. Учителя недоумённо переглядывались — впервые за два года они провели спокойные занятия. Но Райден не мог избавиться от чувства тревожного ожидания. Что-то зрело.

И оно проросло в последнем взгляде.

Галатея, собрав учебники, вновь задержалась. И взглянула на него. Глаза её искрились, губы дрожали от желания рассмеяться, и в этом взгляде была не просто дерзость — приглашение.

Он задержался после уроков.

Не потому что нужно было — а потому что хотел. Что-то подсказывало: он должен быть в Академии. И когда он вышел в коридоры, то тут же почувствовал — что-то изменилось.

Его стороной обходили. Шептались. И смеялись. Тихо, за спиной, сдержанно — но смеялись. А при его приближении… замолкали. Лица дергались, подбородки блестели, будто кто-то только что утирал рот от смеха.

Смеялись.

Над ним?

Он знал: таких совпадений не бывает. Присмотревшись, он заметил — многие возвращаются из столовой. Именно оттуда тянулось это глупое веселье.

Значит, источник там.

Улыбаясь той хищной, холодной улыбкой, от которой в Академии замирали сердца, Райден Вальмонтрейн шагнул туда, где ещё никогда не был.