Альфа Николаc

Бонни — Если ты, черт тебя дери, не спустишься сейчас же, клянусь Лунной Богиней, я возьму свой ремень и ты пожалеешь! — Голос отца пробирает до костей, все тело дрожит в предвкушении боли, которую мне скоро придется терпеть. Отец не бросает слов на ветер, и, благодаря моему мерзавцу-брату, наказание будет еще больнее, чем обычно. — Если мне придется идти за тобой, ты знаешь, что будет, шавка! — Он продолжает орать, а я забиваюсь дальше в шкаф, молясь о чуде или хотя бы о том, чтобы в этих старых половицах появилась гигантская дыра и поглотила меня целиком. Конечно, реальность не настолько добра, чтобы создавать для меня дыры. Нет, моя реальность — это боль, много боли. — Где ты, черт возьми?! — Его голос вдруг становится таким близким, а рычание, которое может принадлежать только Бете, заставляет стены вокруг меня дрожать. Черт, он здесь! — Это твой последний шанс выйти, шавка. Если нет, ты знаешь, что будет! — Он знает, что я здесь, но он не был бы моим отцом, если бы не стал немного издеваться надо мной. Неважно, выйду я сейчас или позволю ему найти меня, в любом случае, наказание заставит меня страдать несколько дней. — Твоя задница должна была быть внизу более 30 минут назад, и теперь ты за это заплатишь. Я не понимаю, почему ты делаешь это с собой каждый раз, черт возьми! — Иногда я удивляюсь, как мой отец может быть Бетой стаи, будучи таким глупым. Неужели он серьезно думает, что я спряталась в шкафу и решила не спускаться вниз и готовить завтрак, зная, что он придет, найдет меня и заставит заплатить за это? Нет, конечно, нет, но неважно, какая у меня причина быть здесь, он мне не поверит, ему все равно. — Ну, здравствуй, шавка. — Воздух покидает мои легкие, когда он распахивает дверь и бросается на меня, хватает за рубашку и швыряет через комнату. Из моего горла вырывается стон, когда ослепляющая боль пронзает спину от удара о стену, а удар выбивает из меня весь воздух. День начался просто великолепно. И да, я знаю, о чем вы думаете. У оборотней удивительная способность к быстрому исцелению, и хотя это может быть правдой, к сожалению, это не всегда так, и, конечно же, как и все остальное в моей жизни, что идет не так, так же обстоит дело и с этой способностью. Здоровый волк может быстро исцелиться, но не нездоровый, а я — само определение нездорового волка. Я кашляю, пытаясь отдышаться, но прежде чем я успеваю сделать первый полный вдох, отец снова набрасывается на меня и поднимает с пола за воротник рубашки. Он грубо трясет меня, прежде чем закричать мне в лицо, брызжа слюной мне на лоб, нос и подбородок, заставляя меня сдерживать рвотный позыв. — Ну, давай же, шавка. Хотя бы попытайся придумать какое-нибудь жалкое оправдание, чтобы прикрыть свою задницу. Хотя большинство побоев, которые я получаю от отца, вызваны моим братом, я стараюсь не упоминать его имя, а вместо этого придумываю другое оправдание, любое оправдание, потому что в этом доме мой брат — золотой ребенок, и, как считает мой отец, он никогда не делает ничего плохого, а если я пытаюсь сказать иначе, он звереет и просто усиливает мое наказание. Однако иногда я просто не могу придумать оправдание достаточно быстро, а мой отец не терпит отсутствия ответа, даже хуже, чем упоминания имени моего брата, поэтому мне приходится делать это. Мне приходится говорить правду, и сегодня, похоже, один из таких дней. — Роуэн... Роуэн запер меня в шкафу. — Как и ожидалось, его лицо становится еще более красным, он снова грубо трясет меня, прежде чем бросить через комнату. Только на этот раз я врезаюсь в окно и кричу, когда оно разбивается, и несколько осколков вонзаются в мою кожу. — Посмотри, что ты заставила меня сделать. Ты, тупой, никчемный кусок дерьма! — Он идет ко мне, пока я пытаюсь вытащить большой осколок стекла из ладони. Он крепко хватает меня за волосы и тянет назад, пока я не вынуждена посмотреть ему в лицо, в то же время он отводит мою руку, не давая мне вытащить стекло, а затем надавливает на него, заставляя его вонзиться еще глубже в ладонь, и я кричу. — Я никогда не пойму, зачем ты родилась, но чем скорее ты умрешь, тем лучше! — Я молчу, пытаясь дышать сквозь боль, пока он продолжает бросать в меня ядовитые слова, но я не думаю, что он понимает, насколько они напрасны. Все, что я когда-либо слышала от него, Блю и Роуэна, — это мерзкие слова, а их поведение было еще хуже. Мне 18 лет, 18 лет я слышу все мыслимые гадости, так что да, его слова больше не действуют на меня, боль от побоев хуже любых слов, которые он может сказать... намного хуже, и я не уверена, что когда-нибудь привыкну к ним. — В следующий раз, когда ты плохо отзовешься о своем брате, я не буду единственным, кто будет наказывать тебя. — Он отдергивает руку прямо перед тем, как ударить меня по щеке, отчего у меня темнеет в глазах и звенит в ушах. Как я уже говорила, он плохо реагирует на то, что я плохо говорю о его драгоценном сыне или о ком-либо еще, если уж на то пошло. Роуэну 20 лет, он будущий Бета нашей стаи, и, клянусь, этот парень мог бы упасть в дерьмо и все равно выйти, пахнущим чертовыми розами. Мой отец не раз угрожал, что заставит моего брата наказать меня, но никогда не делал этого. Конечно, я не обманываю себя, думая, что это потому, что он защищает меня, он никогда не защищал меня ни дня в моей жизни. Нет, я думаю, это потому, что он знает, что у Роуэна еще худший характер, чем у него, и, я думаю, он боится, что Роуэн потеряет контроль и убьет меня, а если он это сделает, то на ком тогда мой отец будет срывать свою злость? И, конечно же, как он объяснит мое исчезновение всем остальным? Меня вырывают из моих мыслей тем, что отец снова тянет меня за волосы. Это его любимое занятие, и, честно говоря, мне интересно, как у меня еще не появились залысины. Я жду следующего удара, но тут его глаза стекленеют, когда кто-то связывается с ним по ментальной связи, и он вдруг отпускает мои волосы и делает шаг назад. — Тащи свою задницу вниз. Живо! — Что это, черт возьми, такое? Должно быть, случилось что-то серьезное, раз мой отец перестал меня бить. Ничто никогда его не останавливает, даже ментальные связи, если они не очень важны. Как только он захлопывает дверь моей спальни, из моих глаз льются слезы, и вся боль, которую я игнорировала, выходит наружу, заставляя меня дрожать. «Давай, милая. Вставай с пола. Давай тебя почистим». Голос моей волчицы Лексис немного успокаивает меня, когда она подбадривает меня. Я никогда не пойму, как она все еще со мной. Мне исполнилось 18 шесть месяцев назад, и хотя первый месяц я могла нормально превращаться, с тех пор я не могу. Мое тело слишком слабое от побоев и голода, чтобы иметь возможность превращаться. Я не раз говорила Лекси, чтобы она оставила меня, нашла себе другого волка, с которым можно жить. Это самое меньшее, что она заслуживает, но она всегда отказывалась. Она была рядом со мной с первого дня, и я всегда буду ей благодарна. Она мой лучший друг, мой единственный друг, и, честно говоря, в большинстве дней она единственное, что заставляет меня двигаться дальше. Она отказывается покинуть меня, и я продолжаю бороться за нее, но однажды... Однажды все это закончится. Я не знаю как, но так или иначе мы выберемся из этого дома и уйдем из этой стаи, а главное, подальше от зла, которым является мой отец.