Б1, Б-2, Б-3...

7

Я пощупал её лоб, померил температуру. 36,9. Ну, хоть не зря суетился!

  Уже одеваясь, я вдруг поинтересовался:

-А ты вообще «Виски» когда-нибудь пила?

-Нет! Но так хочется попробовать! Там они их… ну или её… обычно пьют с какой-то содовой. Даже не представляю, что это за напиток. Я вообще пила только коктейли.

-Понятно, - говорю, - я возьму «Виски», за содовую не обещаю, но подстрахуюсь чем-нибудь ещё. Боюсь, у тебя не очень правильные представления об этом самогоне. Но раз есть мечта – она должна осуществиться! А я потом, если что, твою мечту допью. Не пропадёт!

   Она покивала головой и улыбнулась, внимательно наблюдая за моими сборами. Её, видимо, забавляло, что какой-то человек впервые что-то делает по её просьбе. Внезапно по её лицу пробежала тревога, и В-2 даже приподнялась с подушки:

-А я тебя не сильно озадачила? Если это дорого – то ничего не надо!

-Одну маленькую бутылку «Виски» я потяну! – заверил я её.

   Из алкоголя я купил бутылку дорогого «Виски», «Мартини», ликёр, шампанское, четыре разных коктейля в маленьких стеклянных бутылочках и себе литр пива, чтоб завтра не бегать. Потом взял огромный шоколадный торт с тремя красными вишенками посередине и надписью «С днём рождения!», килограмм разных конфет и готовую курицу-гриль. Зашёл в цветочный ларёк и понял, что розы мне придётся нести разве что в зубах. Но на моё счастье к продавщице заехал на машине сын и, узнав о моей проблеме, вызвался довезти меня с букетом из девятнадцати красных, белых и жёлтых роз до моего дома.

   У В-2 глаза и так были большие, но после того, как я выставил покупки на стол, а розы положил перед ней на одеяло, они заняли половину лица.

-Вроде пока всё идёт по плану! Прошу к столу!– бодро заявил я.

-Да! Всё как в мечтах! Даже лучше! Только в том фильме они пили, ели, а потом ещё и целовались!

-Не будем и мы отступать от сценария! Но при условии, что ты к вечеру совершенно выздоровеешь! Через десять минут выпьешь ложку отсюда и съешь таблетку кажется отсюда!

-Не отсюда, а вот отсюда. Я всё уже запомнила! Я долго не болею. К вечеру буду готова целоваться! – заверила она меня и пошла в ванну наводить марафет.

   К столу она вышла красавицей – хоть кино снимай про сестрицу Алёнушку. Оказывается, она прихватила с собой лёгкое светлое простенькое платье и набор бижутерии. Хотя – выйди она даже в дерюге – её юную красоту это вряд ли бы испортило.   

  Я порезал торт, налил ей «Виски» с минералкой, пожелал жить долго и счастливо, и мы выпили. Она по-детски скривилась, через пять секунд её щёки покраснели, а на глазах выступили слёзы. Я налил ей в другой бокал «Мартини», откупорил бутылку коктейля и поставил рядом:

-Сегодня тебе разрешается всё!

   Она героически с третьего захода осилила рюмку «Виски» и перешла на «Мартини».

-Не надо верить всему, что показывают в кино! – мудро заметила она. – «Виски» - не мой напиток! А розы – мои! И ты сегодня – мой! Я впервые справляю свой день рождения так, как и мечталось! Спасибо! Это я буду помнить долго.

   Всю неделю она прожила у меня. Лечилась, доедала и допивала, и как только я приходил с работы – тащила меня в постель.

-Дай я хоть душ приму! – умолял я, но пощады от неё можно было не ждать.

   Это была какая-то чудная смесь ангела и чёртика, светлого начала и нажитых пороков. Одним словом – необыкновенная женщина! При мне она никому не звонила, и вообще я, было, решил, что у неё нет телефона, пока она не записала свой номер на бумажке. Что она делала днём – я не знаю. Вечерами она смотрела телевизор. Причём, что смотреть – ей было безразлично. Она просто лежала на диване прикрыв глаза и, казалось, наслаждалась не тем, что рядом кто-то есть, а тем, что кого-то наоборот нет, а ей позволено просто лежать и ничего не делать. Иногда она наливала в стакан три капли «Виски», безбожно разбавляла их минералкой и битый час сидела с этим бокалом в руке с видом утомлённой балами дворянки, попивая мелкими глотками и закусывая то яблоком, то конфетой, то колбасой.

-Я похожа на прЫнцессу? – томно спрашивала она.

-ПрЫнцессы рядом с тобой имеют бледный вид! – говорил я, совершенно не кривя душой.

   Ещё она три раза за вечер по-настоящему полноценно ужинала. Создавалось ощущение, что она вырвалась с голодного края на курорт и не может поверить, что голодный край остался в прошлом. Пока она ужинала, я наливал себе то рюмку ликёра, то стакан коктейля, и пил за её неокрепшее здоровье.

  Через неделю она сказала, что ей надо хоть изредка появляться дома, а то отец себе места не находит. Я подумал, что отец её примерно моего возраста, но уточнять не стал. Я вообще не задал ей ни одного вопроса: ни - где живёт, ни – на кого учится. Правда, она сама как-то обмолвилась, что учится в технологическом институте на химика и по окончании будет заниматься обработкой древесины. Отметила, что химия – единственное, что её действительно увлекает, и она ещё в третьем классе наизусть знала всю таблицу Менделеева.

   За эту неделю она выздоровела и даже слегка поправилась.

-Ну надо же! Я столько старалась вес набрать – ничего не получалось! Даже сметану ложками ела. А тут неделю у тебя на диване полежала – и два килограмма к попе прилипли.

-Ну, теперь твоя попа знает, куда ей ехать за парой килограммов, если что!  

   Она уехала, и наш праздник кончился. Нас закрутили дела. У неё продолжалась учёба, у меня попёрла работа, и я приходил домой без задних лап только для того чтобы помыться и переночевать. Иногда она приезжала ко мне и жила когда день, когда четыре, пока у неё дома шла какая-нибудь пьянка, потом вновь исчезала на две – три - четыре недели. Приезжая, она переодевалась в какую-нибудь мою футболку и сразу просила меня купить свиных рёбер, картошки и свеклы. Варила огромную кастрюлю борща и почти всю съедала сама. Последний раз она ужинала часов в одиннадцать вечера. Скромно спрашивала:

-Ты не проголодался? А я снова жрать захотела! И ведь глистов нет, я проверялась. Куда всё девается – сама не понимаю!

   Я смеялся и наблюдал, как она уплетает всё, что найдёт в холодильнике. Такого аппетита я не встречал ни у кого! И что странно – вес действительно почти не менялся! Метаболизм – вещь загадочная. Как-то раз по лету она пробыла у меня целую неделю, потому что рядом с моим домом была хорошая, причём недорогая стоматология, и она жила у меня, пока не вылечила дюжину зубов. И что интересно – с новыми зубами она стала быстрее набирать вес! Зимой мы вдвоём справили мой день рождения, и она поздравила меня тем, что, помня мой подарок, заказала огромный шоколадный торт с надписью «С днём рождения, Гена!», а потом станцевала мне приватный танец, под конец которого на ней остались только белые чулки и белая же ленточка вокруг осиной талии. Откуда она брала деньги на торт и всё остальное – для меня так и осталось загадкой. Почти год моя квартира была для неё местом, куда она могла приехать в любой момент без приглашения, отоспаться, поесть и поцеловаться. За этот год, хоть и встречались нечасто, мы до дыр протёрли почти новую простыню. В процессе она царапалась как кошка, и как я ни уговаривал её не рвать меня на клочки или надевать на ночь варежки – ничего не помогало. После ночи с ней я неделю ходил в рубашках с длинным рукавом и мазал раны йодом. Наверно, это она тоже высмотрела в каком-нибудь взрослом кино.

  Чем она занималась по жизни, куда пропадала, с кем ещё общалась – я не знал и знать не хотел. Через год она уехала на практику в небольшой городишко на севере и там внезапно вышла замуж за какого-то местного парня. Она написала мне длинное сообщение, где что-то пыталась объяснить и оправдаться. Я просто пожелал ей счастья в личной жизни и стёр номер её телефона. Лети, птица! Вскоре она прислала мне посылку, в которой я обнаружил статуэтку обнажённой девушки, стоящей на камне и запрокинувшей назад голову с разлетающимися волосами.

*  *  *

   После свидания с рыжей я пришёл домой и прямо на пороге разделся догола. Ноги оказались по колено в грязи, а на одежде не осталось ни одной сухой нитки. Остановка от моего дома расположена далековато, или наоборот – дом построили вдалеке от дороги, но сути дела это не меняет: полверсты я шлёпал под дождём по лужам в кромешной темноте. В квартирке было тихо, темно, а главное – сухо. Хотя про тихо – это я поторопился. За стеной раздавался звон стаканов, негромко играла музыка, женский голос пытался подпевать, а мужскому голосу это явно не нравилось. Не успел я помыться, как за стеной музыка и разговоры перевалили за сотню децибел, грохнула тарелка, заплакал ребёнок. Грустно. Я живу в этой гостинке почти десять лет. За это время за стеной последовательно происходили различные события, которые можно охарактеризовать коротко: жизнь в провинции.

  Поначалу в соседнюю жилплощадь заехали двое: отец лет пятидесяти и сын лет двадцати. Непьющие, некурящие, доброжелательные люди. Почему у них образовался сугубо мужской состав – я не интересовался. Вскоре отец переехал к какой-то женщине, и за стеной началась полноценная молодёжная жизнь: музыка, пьянки, драки и женские визги-писки. Причём драки происходили раз в десять чаще визгов. Встречая соседа в коридоре, я чисто по-человечески просил его убавлять громкость хотя бы на ночь, потому что не всем его соседям выпадет счастье поспать сколько влезет на следующее утро. Он краснел, кивал головой, просил прощения и на какое-то время затихал. Так что я не могу сказать, что это был самый беспокойный сосед из всех, кого мне посылали обстоятельства.  

  Дальнейшее развитие событий тоже оригинальностью не отличалось: хлопец женился. Я даже оказался в числе приглашённых на свадьбу. Народу на его двадцать восемь квадратных метров набилось – человек пятьдесят, поэтому я выпил для приличия пару стопок водки, сделал несколько тошнотворных свадебных снимков типа «Горько!» и «А теперь свидетель со свидетельницей!» и ушёл. Гулянка продолжалась положенные три дня. К концу третьего дня вместо «Горько!» из-за стены долетало что-то нечленораздельное типа - «Да пидор он, твой Горбачёв!», кого-то раз за разом вытаскивали в общий коридор поблевать, потому что в туалете шла запись на неделю вперёд.  Вновь появился отец жениха, курили какую-то дрянь в коридоре красномордые родители невесты. Сама невеста оказалась совершенно не похожа на маму с папой, и я порадовался за соседа. Худенькая брюнетка не без приятностей. Ушки-лопушки, глазки-бусинки, ротик-бантик, носик-пимпочка.

  Полгода за моей стеной ритмично скрипел диван, стол, стулья и ещё какая-то мебель. Человеческих голосов слышно не было, но мне казалось, что сквозь стенку в один шлакоблок толщиной до меня долетает скрип зубов. Ко мне в это время изредка наведывались то Т-9, то О-3, и мы старались попадать в чужой ритм, но сбивались, и вместо совокупления у нас происходил сеанс смехотерапии, что тоже вообще-то неплохо. Сосед по молодому делу частил, торопился, и я не то чтобы не мог за ним угнаться, но просто не видел в этом смысла. Тем более, что Т-9 уже тогда писала кандидатскую диссертацию о творчестве Гёте и Гейне, и мне сам бог велел вести себя посолиднее. Через год за стеной раздался первый детский плач, заглушаемый звоном фужеров. И потом эти звуки стали постоянными: детский плач и звон фужеров. Дальше пошли скандалы с битьём лиц и посуды. Как мне всё это было знакомо! До тошноты! До сердечных спазмов! Худенькая невеста постепенно превращалась в плотную тётку с красными щеками и глазами китайского пчеловода, и лет через пять, когда она курила в общем коридоре со своей матерью какую-то тонкую гламурную дрянь, различить их уже можно было разве что по причёске.

  Как-то я вновь столкнулся с соседом в коридоре. Это был уже не тот весёлый хлопец, а сильно пропитой неопрятный мужичёк с двумя бутылками водки, торчащими из карманов китайской кожаной куртки, в которой он ходил с сентября по май. В руках он держал рваную барсетку, из которой норовил выпрыгнуть и убежать длинный белый батон.

-Бросали бы вы бухать, люди! – попробовал проповедовать я. – Видишь этот шрам у меня на руке? Это я сам себя резал по пьяне! Что-то кому-то пытался доказать. На шее шрама нет, но поверь на слово – после десяти лет пьянства и семейных скандалов типа ваших я ездил в лес вешаться. В итоге жив, но жены нет, с детьми не общаюсь. Вы того же хотите? Неужели тебе водка важнее всего на свете? Молодые! Дочка растёт! Что она первое увидела в жизни? Пустой пузырь, полный окурков? Брось пить – и половина твоих проблем через месяц рассосётся!

   Видимо, проповедник из меня – не очень. Ханурик покивал головой, обошёл меня, давая понять, что ему некогда слушать какой-то трезвый бред, и пошатался к своим дверям. От него пахло застарелым алкоголем, немытым телом, плохим табаком. Он постучал в дверь, и ему открыла очаровательная малышка в платьице и маленькой куколкой в ручке. Открыла, и тут же бросилась вглубь гостинки с тревожным криком: «Папа пришёл! Папа пришёл!»

  «Видимо, разговаривать тут уже не с кем, - подумал я грустно, - Только усыплять».

   За стеной снова стало тихо. Я заварил свежий крепкий чай. Не тот, который с таким усердием собирали какие-то сутулые люди в широкополых шляпах в пяти тысячах километров от Сибири, на склонах мутного Ганга, или мутной Хуанхэ, или ещё чего-нибудь мутного. Потом три года сушили, два года смешивали с райскими фруктами и год везли в кафе «Роза ветров» на верблюдах и ослах. И все эти долгие годы специально отобранные по внешним и внутренним данным официантки денно и нощно повышали уровень разъёбистости и с секундомером  по команде «Начали!» тренировались заваривать божественный напиток правильно, с соблюдением всех юго-восточных тонкостей с тем, чтобы я душой и телом почувствовал тонкие оттенки… Каюсь, но ни хрена я не почувствовал! Я давно почувствовал, что если вижу дно, глядя сверху в кружку с чаем, то меня охватывает разочарование, и такой напиток я называю «Моча перуанского дятла». Возможно, я груб, неотёсан и не имею представления о действительно прекрасном. Говорят: чем светлее чай, тем выше его качество. Но после тёпленького жиденького напитка возникает лёгкое ощущения мошенничества. За подобный чай любой геолог выскажет своё решительное «Фи!» и, придя домой, обязательно заварит такой чай, который за пять минут нагноится до черноты испанской ночи. Дабы выпить кружечку без сложной церемонии, зато с карамелькой «Раковая шейка» вприкуску, и лечь спать, не чувствуя себя дураком.

  Я заварил столовую ложку «Липтона» с горкой на небольшой прозрачный чайничек кварцевого стекла, выключил верхний свет, включил настольную лампу, поставил её по ту сторону чайника и стал наблюдать, как взбудораженные чаинки начали свой единственный в жизни танец, отдавая горячей воде всё, что держали до поры до времени в секрете. Вода быстро покраснела, потом покоричневела, а через несколько минут свет лампы вовсе перестал пробиваться через жидкость, которая теперь по праву могла называться чаем.     

*  *  *

   В следующий раз дед заявился в апреле. Я только потом сообразил, что он пришёл через полгода, день в день. Я незадолго перед тем отмечал день геолога, потом Пасху, так что дед появился как раз в тот момент, когда я поставил перед кроватью початую бутылку с минералкой и провалился в липкий сон с единственной мыслью: «Пить больше не буду никогда!»

-Как семейная жизнь? – прошамкал он.

-Замечательно! – сухо ответил я. – Всё так хорошо, что некоторые смертельно больные даже завидуют. Давай, говори, чего надо! Время – десять утра! Самый сон, а ты тут трещишь!

-Да так, поговорить зашёл. Как-никак – не чужой человек. Жена просила передать: пока её не похоронишь – спокою тебе не дадим. Её там мыши всю сгрызли, потому хоронить будет легко. Предать земле просила рядом с мужем. Со мной то есть. И поставить крест. И табличку написать: муж и жена. Я родился в одна тысяча восемьсот девяностом годочке. А жена на одиннадцать лет моложе меня. Вторую дату сам знаешь. Сделай всё по-человечески, тогда будет тебе прощение. Пока не похоронишь жену и не поставишь крест – мой Плёс тебя грызть будет изнутре. Жена водные стихии на тебя натравливать станет, а я - различные транспортные средства. И ещё сделаем так, чтоб тебя бабы не любили и под конец извели. Жизни тебе не будет, отродье бесово!

-Ты всё сказал? -  из последних культурных сил спрашиваю я. – Ничего не забыл? Например, как ты с женой оказался в тайге? Где родился? От чего сбежал? И сколько народу ты сам в тайге похоронил? Я же по глазам вижу: тебе человека зарезать – как мне зонтик с бабой сфотографировать! Ты расскажи, не дай дурой помереть! А я решу – крест вам воздвигать, иль часовню, или кол осиновый вбить тебе в грудь. Ну и про фамилию. На мавзолее – и то написано: «Ленин», хотя и без того понятно. А твоя фамилия как?

   Дед пошамкал беззубым ртом. Выглядел он так же, как в тот день. И смотрел на меня так же: как мясник на корову.

-Фамилия говоришь? Фамилию не надо. Напиши просто «Убиенный мною раб божий и умученная мною его баба». В тайгу мы ушли от Сталина. Тогда все бежали кто куда. Вот и мы решили не ждать, когда с голодухи помрём, а взяли деток, вещей сколько смогли унесть – и ушли в тайгу. Детки вот только померли вскорости. Зато мы жили, покуда ты не заявился, варнак. Будешь там – на могилу детям новый крест поставь. Могила рядом с избой, на задах.

-Мечтать не вредно! – говорю я ему, растирая кулаки и похрустывая позвонками влево-вправо. – Я вот тебе сейчас нос сломаю, как тогда у Солонцов одному уроду, когда они вчетвером у меня пытались велик отобрать!

   Я бросился на деда, но мои движения вдруг замедлились. Я замахнулся, но правая рука не полетела по отработанной траектории, а медленно поплыла по воздуху. И чем ближе к кулаку становился дедов нос, тем  медленнее летела рука, словно преодолевая сопротивление привязанного сзади эспандера. Дед коварно улыбнулся, неторопясь поднырнул под боковой удар и вцепился мне в горло своими непомерно длинными клешнями. У меня в организме мгновенно кончился кислород, и я подумал: без пищи человек может прожить три недели, без воды – две, а без воздуха – только одну. Так что жить мне осталось всего неделю. Жена за это время родить не успеет. Так что даже не узнаю: дочь у меня, или сын, или кто ещё. Хотя – кто бы ни родился – всё равно назовут Гена. С другой стороны – ведь у меня всегда с собой нож. Дед рядом. Если я его снова убью – как он будет выглядеть? Сможет ко мне ещё приходить или уже нет?

   Я достал складишок и проверил лезвие. Острое. Войдёт без проблем. Куда же мне его у***ь на этот раз? Думаю, туда же, куда и первый.

   Я примерился. Расстояние оказалось меньше, чем положено для хорошего удара, поэтому я попросил деда сделать полшага назад. Тот захрипел, словно это я его душил, а не он меня, и немного сдал назад. При этом его руки удлинились и продолжали перекрывать мне кислород. Я ударил его ножом в грудь. Нож пролетел сквозь деда и, превратившись в пулю калибра 7,62, улетел куда-то в темноту. «Ну вот! – подумал я с грустью. – С чем теперь по грибы пойду? Придётся новый покупать!»

   Меж тем с дедом начались разительные перемены. Внешне он не изменился, но его хватка на моей шее ослабла. Я сделал пару шагов назад. Дед с вытянутыми вперёд руками остался стоять на месте, потом потемнел и превратился в чёрное облако, точно копирующее малейшие детали человека. Я подул, потом помахал рукой, и дед расползся по комнате вонючими клубами, словно где-то рядом сожгли покрышку. Вонь стояла невыносимая. Я попятился назад, но наткнулся на что-то поясницей. «Пора просыпаться!» – решил я, поворачиваясь. Но сон продолжался. Я ущипнул себя за руку. Без изменений. Меж тем в комнате начали происходить странные метаморфозы. То, на что я наткнулся, из бесформенного облака дыма преобразовалось в хирургический стол. Над ним выросла бестеневая лампа, а стены комнаты побелели и покрылись штукатуркой, сквозь которую то там, то сям торчала деревянная дранка. «Надо заштукатурить!» - мельком подумал я, но тут из чёрного дыма оформились белые люди, и я понял, что это врач-хирург и его команда из трёх бесполых человек. Эти трое до глаз были замотаны в белые одежды, напоминающие саван. Хирург же оказался с открытым лицом, которое до боли напоминало лицо убиенного мною деда, но гораздо моложе.

-Везите больного! - скомандовал он, и из остатков чёрного дыма на столе материализовался больной.

   Он был одет в форму офицера советской армии. Китель на его груди пропитался кровью. Подойдя ближе, я понял, что офицер ранен скорее всего пулей: отверстие в гимнастёрке было круглым и до смешного маленьким. Люди в белом сняли с него китель и пропитанную кровью белую нательную рубаху. На шее у раненого на суровой нитке висел небольшой серебряный крестик. Хирург подошёл к столу и скальпелем перерезал нитку. Потом положил крестик рядом с пациентом и спросил у одного из помощников:

-Кто это? Что с ним?

-Русский офицер. НКВД. Василий Брындин. Ранен около Виштитиса, - негромко и чётко доложил помощник, и совсем шёпотом добавил,  - они там наших в перелеске обложили. Видимо, никого не выпустят. Говорят, есть приказ – пленных не брать. Наши лесные хотели уйти в Польшу. Теперь уже никуда не уйдут.

-Понятно! Свиньи! – коротко бросил хирург. – Давайте наркоз!

   Раненый находился без сознания и всё это время лежал без движения. Я обратил внимание, что кровь из ранки на груди сочиться почти перестала.

   После того, как бесполый наложил на лицо раненого марлю, смочив её чем-то из флакона, хирург разрезал скальпелем место ранения и тут же достал маленькую пульку. Насколько я разбирался в патронах – это была пуля от «Парабеллума». И, судя по тому, что вошла в тело не очень глубоко – стреляли с большого расстояния.

-Ранение пустяковое! – заметил молодой дед, потом усмехнулся сквозь марлю и добавил: - Но больной скончался от значительной внутренней кровопотери!

-Может не надо? – дёрнулся было один из бесполых. – Это же мент! Их с Алтая сюда пригнали человек сто. Нас всех за него порвут!

   Но дед, словно не слыша, глубоко ткнул скальпелем в рану, и оттуда резко булькнуло и ритмично засвистело. Тело задёргалось так, что три помощника с трудом удерживали его на столе, навалившись всем весом на руки и ноги. Когда всё кончилось, хирург взял крестик умершего, пальцами затолкал его в рану на сердце, и спокойно произнёс:

-Свинья сдохла! Ветеринар оказался бессилен!

   Все четверо довольно засмеялись. Тело закрыли простынёй и вышли прямо сквозь стену. Я стоял рядом со столом и не знал - что же делать? Я стал свидетелем жуткого преступления, но ничем не смог помочь офицеру НКВД. Тут сквозь простыню встал сам офицер и сказал, глядя на меня:

-Нет, племяш, ты это видел! Война уже четыре года как закончилась! Мы с ними в лесах воюем, а они, суки, оказывается, вот где окопались! Ну как с такими прикажете поступать! А ведь у меня двое детей остались! Жена – красавица! Знаешь, что я ей на тридцатилетие подарил? ТТ! Пистолет! И наказал, чтоб если вдруг эти нелюди ночью в дом полезут – сначала стреляла детей, а потом – себя! Потому что я своими глазами видел, что они с людьми делают. Племяш, это такое зрелище, что вечером выпиваешь стакан водки – и не берёт! Второй – не берёт! Перед глазами женщины эти из хутора! А рядом – дети. Племяш, они такое с ними сделали! Племяш! Ну это же не люди! Люди такое не могут с людьми сделать! Я после того случая ни одного из них до грузовика довести не смог. Поймаем из банды трёх-четырёх живыми. Веду я их – а перед глазами марево красное. Потом марево схлынет, а они уже – того. Меня четыре раза к медалям представляли, а дали только одну. Писарь говорит: скажи спасибо, что полковник тебя под трибунал не отдал за расстрел пленных! А я ему говорю: пусть лучше эти падлы бандеровские мне спасибо скажут, что умерли легко! Я бы таких - не из автомата! Я бы таких конями на части рвал! А теперь они меня убили! Ты бы отомстил как-нибудь при случае, а? А то обидно! Я их, конечно, много покрошил, а всё равно обидно. Ведь не в бою убили, а вот так. Подлостью взяли. Потому что все они – трусы по жизни. Крестьян ночами резать – всё их геройство! Суки! Они не братья лесные! Они лесные… они… да у меня слов нет, чтобы их как-то назвать! Это не звери, не гады. Даже не фашисты. Фашиста я видел! Фашист – это собака чёрная, а тут другой зверь. Это что-то такое, что надо просто давить. Даже не называть никак! Давить без названия, чтоб только хрустело под сапогом! Отомсти за меня, племяш!

-Так вот как ты помер, дядя Вася! – удивился я. – Мне про тебя мать рассказывала. Она тебя плохо помнила. Ведь когда она родилась, ты уже в армию ушёл. Я знал только, что её старший брат погиб после войны в Прибалтике. А подробностей она не знала. Я бы отомстил за тебя, но меня ещё не существует. Я появлюсь на свет только через пятнадцать лет. Пока выросту, пока мозгами обзаведусь – тут всё быльём порастёт. Ведь твоя сестра даже не знает, где ты похоронен. И, честно говоря, знать не особо хочет.   

-Ну да ничего! – дядя Вася улыбнулся. – Он на моём крестике погорит! Все же знали про него! Даже полковник Ананьев меня вызывал на собеседование. Настоятельно рекомендовал снять, чтоб не вводить подчинённых в заблуждение. А то – капитан НКВД, кандидат в члены партии, а на шее – крестик! Я ему пообещал прилюдно снять, как в партию примут. Мол, раньше тёмный был, а с этой минуты у меня другой бог: товарищ Сталин и его коммунистическая партия! А полковник только рукой махнул: ты, говорит, Брындин, как включишь дурачка – так и хочется тебе поверить! Иди, служи! И бог тебе в помощь! С крестиками потом будем разбираться, а пока поважнее дела есть. Так что крестик обязательно станут искать. И обязательно найдут! У нас в органах дураков нет. Найдут! И все эти четверо получат то, что заслужили, я уверен. А ты как вырастишь – проверь на всякий случай. И если что – дай знать нашим!

-Хорошо, дядя Вася! Я постараюсь. Рад был познакомиться!

   Я проснулся,  выпил минералки, выслушал от Б-3 очередную лекцию по поводу моей культуры пития, и понял, что за дядю Васю я отомстил.