Б1, Б-2, Б-3...

8

Когда я хожу в органный зал или театр, то всегда вспоминаю О-3. Правда, я там не был с тех пор, как с ней расстался, но даже проходя мимо него, а порой даже слушая органную музыку, я вспоминаю этого апологета культуры. Познакомились мы с ней очень для меня оригинально: не по интернету.

  Как-то вечером я окончательно разругался с Б-9, когда в очередной раз пришёл вечером с работы и застал её со своей дочерью сытыми и довольными. В кухне соблазнительно пахло котлетами, однако источника запаха я так и не нашёл. Оторвавшись от экрана, жена лениво предложила сделать мне бутерброд. Говно внутри меня вспенилось и закипело. В выражениях, Чехову совершенно не свойственных, я поинтересовался судьбой котлет, которые я купил три дня назад на свои предпоследние рубли и даже не попробовал, собрал кое-какие вещи, за остальными пообещал заскочить на выходных, заказал по телефону такси и вывалился из подъезда. Четыре равнодушно-безрадостных глаза за спиной. Дубль второй семейной жизни оказался сродни дублю первому с той лишь разницей, что на осознание невозможности совместного существования с женщиной на этот раз у меня ушло не двенадцать лет, а два года. Пока ждал тачку, взял в ларьке чебурек и бутылку крепкого пива и за одну минуту поужинал.

   За рулём красной «Coroll-ы» с шашечками на крыше, как ни странно, оказалась дама полусредних лет. Узнав конечный адрес, она проделала следующие манипуляции: натянула на руки кожаные перчатки без пальцев, поплевала в них, пристегнулась, взглядом проверила – пристегнулся ли я, чисто по-мужски потёрла кончик носа кулаком и сообщила:

-Держитесь, голубчик! Ночью машин нет, так что поедем с ветерком.

   За следующие пять минут мы преодолели половину района, юзом вылетели на главную улицу, и если бы не светофор, наверное взлетели и врезались в Луну. Такой стиль езды я видел только в комедии «Такси» Люка Бессонна, и мне сразу стало понятно, почему некоторым её персонажам во время поездки становилось плохо. Я был малость под градусом, перед глазами и без того всё плыло, поэтому я старался смотреть только вперёд: если я смотрел в сторону, то придорожные столбы сливались в один кривой забор, перед глазами всё мелькало, и мне делалось дурно. Тут у меня зазвонил телефон. Звонила Б-9 и зачем-то пыталась оправдаться, что тот ночной звонок на её телефон – чистая случайность, с ним у неё давно ничего нет, это её старый курортный роман, и я всё неправильно понял. И что котлеты всё равно сильно подгорели, потому что у неё разболелась голова, а кошка как назло удрала на улицу и пришлось её искать. Невероятно, но окончательный разрыв в её планы, оказывается, не входил и у нас масса общих тем и интересов! Я малость опешил, но быстро вспомнил, что летом она планировала на мои кровные сделать себе небольшую косметическую операцию и ответил уклончиво в том смысле, что разводиться тяжело только в первый раз, а потом идёт как по накатанной, и рекомендовал купить куриные головы на базаре и трахать мозги им, а с меня достаточно. Когда из трубки полетели идиоты и мерзавцы, которым она отдала лучшие два года жизни, а благодарности так и не получила, я отключил телефон и понял, что наша машина никуда не едет. Впереди не было видно ни светофора, ни стены. Двигатель ровненько гудел на холостых. Мы находились у какого-то невнятного пятиэтажного дома на проспекте Свободном. Стояла январская ночь. За окном каких-то минус пять. Новогодняя иллюминация превращала проспект в хорошо освещённый тоннель, переливаясь то синим, то красным. Было красиво, но немножко непонятно. Я вопросительно глянул на водительницу.     

-Что это было? – не глядя на меня спросила она.

-Где? – глядя на неё спросил я, потом перевёл взгляд на дорогу. – Кошку что ли задавили?

-Что это было по телефону? – не меняя интонации автоответчика уточнила она.

-А-а, это? Да вот, пора жену менять. Два года прожили. Хватит наверно. Гарантия кончилась. Наверно, опять подделку подсунули. А, собственно, в чём проблема?

-Нет, меня не это интересует. Какая мелодия у вас на телефоне? Что это играло, когда телефон зазвонил? Автор кто?

-В моём телефоне? А-а, звонок что-ли? Это этот. Как его. Кажется, Моцарт!

   Я настолько обалдел от её вопроса, что не сразу вспомнил, что же такое у меня в телефоне каждый раз играет.

-Думаю, это отрывок из Бетховена. Вы любите классическую музыку? –  с ударением на «любите» спросила она, повернулась ко мне лицом и впилась взглядом в мои глаза.

   Правая сторона её лица утопала во мраке, левую щёку и глаз слабо подсвечивала зелёным приборная панель. Я постарался навести резкость. Лицо как лицо. Худое мужественное лицо профессионального автогонщика. Наверно даже через чур мужественное. Светлые волосы едва до плеч. Великоватый носик. Близковато к нему – глаза с ленинским прищуром. Природа словно специально создала это лицо для наименьшего аэродинамического сопротивления при езде на высокой скорости без лобового стекла.   

-Ну… - замычал я и вдруг понял, что если сейчас скажу «Да!», то что-то у нас произойдёт, а если скажу «Нет!», то кофе в постель она мне точно не принесёт, – ну… да! Люблю. Конечно Бетховен! У меня на компе пять сборников классики. Когда пишу рассказы, то неплохо идёт Вивальди. А вот обрабатываю снимки на «Photoshop-е» лучше под Бетховена или Паганини.

   И я сделал лёгкий жест правой рукой, замысловатую траекторию которого лучше всего передаёт многозначительное прилагательное «Этакий». Нечто из арсенала седого, но ещё длинноволосого дирижёра. Жест, после которого резко оборвавшуюся последним диезом  мелодию сменяет гром аплодисментов.

    Какие-то сборники классической музыки у меня действительно имелись. И, что характерно – иногда я даже их слушал! Но отличить Вивальди от Пуччини не смог бы даже под угрозой смертной казни. Да и фотошопить привык под «Пикник», «Nazareth» или Дидюлю. Но назревала какая-то интересная авантюра, а лучший способ выкинуть из головы одну женщину – закинуть на её место другую. Я ещё был весь на эмоциях от того, что две бабы целыми днями сидят дома и нагло жрут купленные мною котлеты, а голодный мужик в очередной раз приходит с работы, обнаруживает только их запах и идёт в ближайшую столовую, и такой поворот ситуации оказался лучше любой валерьянки!  

   Она пристально смотрела мне в глаза ещё секунд десять. Запах алкоголя сбивал её мысль со следа, и она не решалась сказать то, что хотела.

-А вот Вагнера я не понимаю! – вальяжно протянул я, стараясь нащупать нужную струну в её душе. - Не потому что его любили фашисты, и не потому, что он был полный засранец по жизни и трахал жену товарища, а потому что его музыка слишком немецкая. Так же как фильмы Де Сика слишком итальянские для того, чтобы завоевать мировую славу. Хорошо, но русскую душу не греет. Глинка и Анненский – вот что надо смотреть и слушать русскому человеку перед сном!

   «Что я несу? - подумал я. - Пьяный бред! Завтра будет стыдно вспоминать. И чего она доскреблась со своей музыкой! Интересно, мой магазин ещё работает? По пиву – и забыться! Кстати, там одна продавщица регулярно строит мне глазки, а на днях интересовалась – не могу ли я ей показать, какого цвета вода в кастрюле, когда я сварю цветные макароны? Ей страсть как любопытно!»

-Дело в том, что у меня есть два билета в органный зал, - взвешивая каждое слово, негромко сообщила мне таксистка, - на завтра. На семь вечера. Если хотите – один билет ваш. Выступает знаменитый органист и скрипка. Будут играть редкие произведения восемнадцатого – девятнадцатого веков.

-Вопрос можно: а кому предназначался второй билет? – тоже почти шёпотом спросил я.

-Второй билет предназначался одному человеку. Но этот человек купил два билета в ночной клуб на Пенкина. Он тянет меня туда, а я его – сюда. А поскольку тянуть меня против моей воли – дело бесполезное, то мы идём каждый по своим интересам. У нас такое случается.

-Хорошо, - подумав немного, ответил я, - только я оплачу вам цену своего билета. И второе – у меня нет приличного костюма, так что я надену чёрные джинсы и рубашку без галстука. В таком виде можно слушать Моцарта?

-Замётано! – нарочито грубовато ответила она и выставила на уровень головы упакованную в кожу ладошку.

  Мы стукнулись, обменялись номерами телефонов и договорились встретиться у входа в зал минут за двадцать перед концертом. После чего она сыграла желваками и нажала на газ. Я попросил немного сбавить скорость, якобы чтобы полюбоваться ночным Красноярском. Она скинула до сотни, и вскоре мы прибыли к моему дому. Я попрощался с нечаянной знакомой, взял два пива и пошёл домой.

*  *  *

-Ты зачем моего дядьку Васю убил, мерзота?

   Дед даже рта не успел открыть и теперь смотрел на меня непонимающе. Пёс удивлённо поглядел снизу вверх на хозяина, потом перевёл взгляд на меня, лёг и скривил рот.

-Он моего дядьку на операционном столе зарезал! – обратился я к собаке. - Он же оказывается врач? Клятву небось давал? Как твоя клятва звучала? Обязуюсь помогать всем больным фашистам, лесным братьям и бандеровцам? Ты раненого офицера на операционном столе убил! Кто ты после этого?

   Пёс недоверчиво слушал мою гневную речь, потом снова поглядел на хозяина. И в его взгляде уже не читалось прежней собачьей преданности. Казалось, он даже покраснел и выбирает место, куда укусить. Дед пошамкал ртом, потоптался неуверенно на месте, но потом набрался смелости и заговорил:

-Я к ним в дом не лез! Это они пришли на мою землю! Это они убили моего соседа! Всю семью потом отправили куда-то. И те сгинули в каком-то Магадане, никто не знает – где! А самого соседа повесили на площади! И ещё двоих! От хорошей жизни в леса народ-то убёг? Это была война. Я сделал свой выбор. И ни о чём не жалею. Я не помню - о ком ты говоришь. Я убил несколько раненых русских. Но после одного случая меня поймали и отправили в Сибирь вместе с семьёй. Я сделал глупость, иначе бы меня не поймали никогда. Раненые умирали, в этом ничего необычного не было. Я бы и дальше мстил за соседа, за всех своих. Но сделал глупость. Меня хотели расстрелять, но в лагерях не хватало врачей, и меня отправили в Кузбасс.

-Под глупостью ты имеешь в виду тот крестик? С крестиками вообще шутить не надо! Только это не глупость. Это глумление. Твои лесные братья в лес ушли, потому что фашистам помогали евреев с поляками вешать и русских в Германию отправлять. Так что цепочка эта длинная. Её можно размотать до Ивана Грозного. И каждый будет говорить, что другой его обидел. Но врач, убивающий раненого солдата – это подлец, которому оправдания нет! И я рад, что влепил тебе пулю! Собаку вот только жалко. Не при делах пёс был. Прости, Плёс! Ты погиб при исполнении. Ты не знал, что приказы тебе отдаёт мерзавец!

      Пёс внезапно оскалился, подпрыгнул как на пружинах и вцепился деду в горло.

-Фас! Фас его! – заорал я.

   Б-3 включила свет и посмотрела на меня с выражением - «Чтоб ты сдох!» Мои ночные дёрганья после выпивки её стали не на шутку раздражать. За шкафом, разделяющим нашу однокомнатную квартирку на две неравные части, заплакала дочь, и жена пошла успокоить ребёнка. А я в который раз подумал о том, что если не брошу пить, то сдохну от язвы или инсульта. А если брошу и посмотрю вокруг трезвыми глазами – повешусь.

*  *  *

   Органная музыка – это нечто! Сравнивать орган с другими музыкальными инструментами – это всё равно что сравнивать академика Курчатова или Келдыша с нынешними академиками. Вроде те же звуки издают, а уважение совсем не то. Слушаешь иной раз какого-нибудь академика-от-паранормальных явлений  и думаешь: Тимофеев-Ресовский в гробу сейчас переворачивается и радуется, что не дожил до академиков-пигмеев! 

   Мы с О-3 сидели в третьем ряду. Рядом со мной сидела пожилая тётка, от которой попахивало кухней. Сзади кто-то изредка шуршал фантиками. Это кощунство выводило О-3 из себя. Она была одета в длинное тёмное платье с блёстками, с кучей колец, серёг и бус, с минимумом косметики и ярко красной сумочкой, в которую можно было положить разве что один рожковый ключ девятнадцать на двадцать два. Мы встретились перед входом ровно за двадцать минут до начала действа и сдержанно поздоровались. На ней была короткая стильная дублёнка цвета кофе с молоком с капюшоном, который по такой погоде успешно заменял ей шапку: днём кое-где капало с крыш. Мы заняли места, и она вся обратилась в слух. По выражению её лица я понял, что весь этот боевой наряд  предназначался не для меня и не для любителя Пенкина. Вся эта красота предназначалась Бетховену и кому-то ещё, чьи произведения звучали со сцены. Конферансье сообщил, что за органом орудует лауреат многочисленных конкурсов, а скрипач приехал из немецкого городка, где самое большое число органов и скрипок на душу населения в мире. Потом он вкратце рассказал об истории жизни авторов и причудливых коллизиях их творческого пути, в начале, середине или даже в конце которых смогли выкристаллизоваться такие редкие по красоте и гармонии музыкальные произведения, которые завистливые современники совершенно не оценили, а зря. Играли хлопцы слаженно, даром, что армянин с баварцем. Репертуар перемежался известными и малоизвестными произведениями популярных и не очень популярных немецких и австрийских композиторов. Через час объявили перерыв. За тот час, что со сцены лились ручейки и водопады диезов и бемолей, О-3 не проронила ни слова. Она впилась глазами в скрипача и, казалось, вся погрузилась в последнюю четверть восемнадцатого века. Иногда её отвлекало шуршание фантиков сзади и запах чеснока слева, и тогда она гневно поворачивалась в сторону и делала страшное лицо, как бы не понимая – как можно жрать конфеты в храме?  

   Во время перерыва мы прошлись по залу. Она всё время молчала, и её одухотворённый взгляд как бы говорил: «Как хорошо, что ты тоже молчишь! Зачем слова, когда звучит музыка?»

  Не скажу, что мне музыка не нравилась, но слушать её два часа подряд мой организм с непривычки не мог. Внутри я весь изнывал, но вида, конечно, не показывал и даже иногда покачивал головой в такт музыке, как бы сопровождая своими движениями с детства знакомую мелодию.

-Как тебе? – под конец перерыва спросила О-3.

-Шикарно! – задумчиво ответил я. – Просто шикарно. Давно тут так не играли.

-Ты часто тут бываешь? Я тебя не встречала!

-Не то что часто, но регулярно. Времени свободного мало.

   Я не очень покривил душой, говоря, что бываю в органном зале регулярно: за сорок лет я переступил его порог четвёртый раз. Хотя, вряд ли этим стоит гордиться. Но ведь действительно времени свободного мало!

   Второе отделение не отличалось от первого. Если бы дуэт на сцене во втором раунде сыграл те же вещи, что и в первом – лично я этого бы не заметил. Пара вещей показались мне знакомыми. Остальное звучало впервые не только для меня, но, как сказал конферансье, впервые за сто лет. Не думаю, что человечество многое бы потеряло, если бы не услышало эти экзерсисы ещё лет двести, но раз сие было когда-то написано и сегодня звучало, то я слушал, иногда украдкой поглядывая на таксистку. Да, приодень в хорошем магазине стройную женщину – и не узнаешь. В машине это была такая боевая дама, словно сошедшая с экрана документальной хроники времён второй мировой войны: ватник, очки, шлем, от винта! А тут с безупречно прямой спиной сидела настоящая леди, впитывающая культурные звуки, словно восполняя то, что было растрачено вчера за рулём. Не скажу, что она была красавица, но, погуляв в перерыве по залу, никого аристократичнее и породистее я не встретил. Она была олицетворением чопорной английской леди перед визитом на Даунинг-стрит. А у меня в голове крутилось одно: что будет после спектакля? И если что-то будет, то я забыл поменять постельное бельё и вообще как обычно не заправил диван и не помыл тарелку после «Роллтона». Судя по складочкам на облегающем платье, она была в стрингах и без лифчика. Боевой это наряд или повседневный – мне было неведомо. Женщина оказалась непроницаема для моих логических умозаключений и не подпадала под общепринятую классификацию видов и подвидов.

   Второе отделение тянулось бесконечно. На второй день после хорошей выпивки к вечеру думаешь только о холодном пиве. Из желудка доносятся не самые радостные ощущения. Во рту горит. Так что когда действо закончилось, мне стоило больших усилий не закричать «Ура!». Народ стал подниматься с мест, стараясь первым попасть в гардероб. О-3 осталась сидеть, глядя на опустевшую сцену. Потом посмотрела мне в душу и неожиданно жалобно произнесла:

-Всё!

   В её голосе было столько тоски, сколько нет у ребёнка, когда в стаканчике кончается мороженое. Я встал, не зная, как себя вести. Зал уже был пуст, а она продолжала сидеть, ожидая чего-то ещё. «Конечно всё! Наконец-то всё! Если бы это было ещё не всё, то я бы, наверное, вылез на сцену и разбил скрипофон об орган!» - металось у меня в мозгу.

-Если хочешь, я могу включить тебе классику на всю ночь на своём компе. Если, конечно, Пенкин будет не против! –  озвучил я вслух совершенно бредовый с моей точки зрения вариант.

  Хотя с годами понимаешь, что бредовых вариантов с женщинами не бывает. Либо они все – бредовые. Как посмотреть.

-Правда? – с надеждой произнесла она. – Так не хочется, чтобы этот вечер заканчивался! Какая грандиозная музыка! Ты слышал что-либо подобное? Особенно вторая токката! Мурашки по коже! Я, конечно, могу это и дома послушать, и в машине, но там пропадает ощущение грандиозности!

   Я ещё раз убедился, что женскую логику постигнуть невозможно даже самой женщине, не говоря о мужчине. Мы оделись в опустевшем гардеробе. Мой пуховик и её короткая дублёнка одиноко висели, обнявшись, на соседних крючочках, а недружелюбная гардеробщица нервно барабанила пальцами по столешнице, тонко намекая, что культура – культурой, но за такую зарплату она будет улыбаться нам ещё минут пять, не больше. Мы оделись и неторопясь пошли в направлении стоянки. Опять стояла тёплая для января ночь, пара звёзд пробивали своим светом облака, под ногами хрустел лёд.

-Как странно! – задумчиво произнесла она. – Вот только что звучала музыка – а теперь стало тихо. Какой поразительный контраст! Вот так и в жизни: то мажоры, то миноры, то вообще контрабасом по балде!

   Говорила она так тихо, что я еле разбирал слова. Меня для неё словно не существовало! При помощи музыки она погрузилась так глубоко, что резкое всплытие могло закончиться травмой. Говорить что-то человеку в такие моменты бессмысленно. Поэтому всё чем я занимался – это держал равновесие за себя и за неё: на тротуаре то там, то тут темнел коварный лёд.  

-Ты тоже – сама контрастность! Вчера – водитель, сегодня – дама на миллион! – наконец заметил я.

   На мой комплимент внимания не обратили. Мы подошли к стоянке машин. Она достала из сумочки брелок и нажала на кнопочку. Где-то в темноте пискнуло и мигнуло, и я с удивлением обнаружил, что садимся мы не во вчерашнюю простенькую «Coroll-у» на механке, а в новенький затонированый «Subaru Forester». Она включила магнитолу, и из динамиков полилась пятая симфония Бетховена.

-На той тачке я только таксую вечерами, - пояснила она, с неохотой переключая сознание с музыки на правила дорожного движения, - а на этой езжу по культурным и другим делам. Есть ещё третья, «Lancia». На ней я участвую в соревнованиях по ледовому ралли. Там такие шипы стоят - во! Короче – пешком не хожу. И ездить люблю, и музыку люблю, и работать надо успевать, и дома. В сутках мало часов. Всегда не хватает пятнадцать минут на Бетховена!

   Тут у неё зазвонил телефон.

-Я только что с концерта. Да. Хорошо. У вас ещё в разгаре? Ну, добро. Завтра встретимся. Целую!

-Муж? – спросил я.

-Пока нет, хотя попыток не оставляет. А твоя жена нам не помешает музыку слушать?

-Разве может какая-то жена помешать слушать Чайковского? – я поднял указательный палец повыше, благо высота кузова позволяла.

-Хорошо сказал! – серьёзно произнесла она и вдавила педаль в пол. – Чайковский вечен! А жена – нет. По себе знаю.

   Утром ей позвонил любитель лёгкого музыкального жанра и спросил - где её носит? Мне это показалось странным, потому что я почему-то решил, что он – просто её знакомый с элементами секса. Она сонным голосом пообещала ему скоро быть дома и всё объяснить. Говорила она при этом абсолютно спокойно, потом поинтересовалась, как там дети и повесила трубку. Пока мы пили кофе с шоколадными кексами и искали в перепаханной постели её прозрачное бельё, я поинтересовался – кто она ему?

-Это мой полумуж, – всё так же без эмоций произнесла она, словно рассказывала о чём-то совершенно обыденном, - у него двое детей. Старший – от первой жены. Младший – от меня. Оба плаксы, все в папу. Сидят втроём у меня на шее, ноги свесили. Поверь: три мужика на шее – это очень тяжело!

-Может всё-таки это у тебя ребёнок от него, а не наоборот? – наливая кипяток в кружки попробовал пошутить я.

   У О-3 с юмором было не очень, поэтому ответила она абсолютно серьёзно:

-Нет! Это у него – от меня! Он сидит дома с детьми, моет посуду и смотрит мультики. Иногда я отпускаю его погулять. Он уходит на какой-нибудь тусняк в свой ночной клуб и приходит через день пьяный и в пудре. Странно, что он уже дома. Семью содержу я. Кто ещё не знает – я работаю начальником автоцеха на ТЭЦ. Я никогда не играла в куклы. Только в войну. Всегда на улице командовала пацанами и помогала отцу ремонтировать его УАЗик. А теперь живу с каким-то слизняком. И представляешь – ничего не хочу менять! У меня есть полумуж, который без меня не сможет перейти улицу - и мне это нравится. Иногда я даю ему затрещину, если он приходит из своего клуба с помадой на щеке, а он начинает что-то лепетать в своё оправдание. Нет, чтобы сказать: да! Было дело! Я – мужик, поэтому трахаю всё, что шевелится! А что не шевелится – сам шевелю и всё равно трахаю! А он чуть не на коленях у меня каждый раз прощения просит и никогда не спрашивает – где была я. Даже обидно! А если я найду такого вроде тебя – разбежимся же через неделю! Ты же будешь трахать всё что шевелится, а потом меня спрашивать - где я шлялась всю ночь? Вот и думай, что лучше! Зато наши дети постоянно под присмотром. Он хорошо готовит. Моет окна. Стирает. Ходит в магазин. И не задаёт вопросов. Так что – до следующего концерта! Я давно с таким удовольствием не слушала «Лебединое озеро»! У тебя неплохая акустика в квартире! Вот что значит – высокий потолок! В следующий раз приготовь пожалуйста Пуччини или Верди. И бутылку итальянского вина. Желательно – красного. На закуску – хороший сыр. Устроим вечер «А ля Ла Скала»! Обожаю всё итальянское!

-Как скажешь! – говорю я. – И позволь заметить: ты – необыкновенная женщина!   

*  *  *

     Теперь при каждой встрече с дедом мы орали друг на друга и дрались. Его пёс окончательно встал на мою сторону, ещё пару раз вцеплялся хозяину в лодыжку, после чего дед стал приходить один. Со временем я сообразил, что его жена тоже должна иметь ко мне претензию и попросил деда привести её на следующее собеседование. Не тут-то было! После очередного махача дед зарядил мне длинную речь про подчинённое положение женщины в обществе начиная с раннего христианства. Я эту гипотезу оспорил и сообщил, что конкурент Христа некий гражданин Бар Кохба тоже основал религию, и в его честь к третьему веку церквей стояло больше, чем в честь Иисуса из Назарета, а на Руси вообще до самой Екатерины Великой поклонялись одному Николе Чудотворцу, а на остальных плевать хотели. Но ошибка Бар Кохбы и других иже с ним течений, которых в те времена было – пруд пруди, состояла в том, что в их церковь принимали только мужиков, а кое-где – за большие деньги. В результате бабы, ясное дело, взбунтовались, и ещё через три века от тех религий остались одни руины. Без баб в наше время – никуда, что наглядно доказала Клара Цеткин. А потому, ежели его жена желает быть упокоена рядом со своим мужем, то пусть скажет мне об этом лично, либо на худой конец принесёт нотариально заверенную доверенность. На этом моменте дед всегда кидался на меня с кулаками, но наши движения оказывались какими-то резиновыми и вложиться в удар ни у кого толком не получалось. Видимо, он неверно понимал участие нотариуса в делах его жены. Или, возможно, в его жизни нотариус сыграл не меньшую отрицательную роль, чем офицер НКВД. В любом случае, с его женой я пообщался очень нескоро. Она прокралась ко мне лишь через двенадцать лет. Я её даже сначала не узнал. А потом подумал: как я могу узнать человека, если никогда его не видел! Но уже через секунду мне стало понятно: это она. Измождённое лицо, тяжёлые рабочие руки с тёмными шишками суставов, серый платок, серое платье.  На вид я бы ей дал лет сто двадцать. Она постояла какое-то время молча, и я тоже не знал что сказать. Если бы она начала хамить, то в ответ услышала бы всё, что я думаю о людях, убивших моего родного дядьку. Но она нерешительно топталась и только изредка смотрела на меня взглядом человека, которому очень нужна помощь, но который не верит, что люди на неё способны. Когда-то верила, а теперь – нет. Но если меня о чём-то культурно просят, я не могу отмахнуться. А тем более в таком деле.

-Хорошо, - сказал я ей, - я тебя похороню! Только не скоро. Пока у меня ни времени, ни денег нет. Я знаю, что туда добираться – это надо отпуск летом или осенью брать, а нынешний я уже отгулял. Так что только на тот год. А, может, через год. Или через восемь.  Ничего конкретно пока не могу сказать. Но постараюсь. Мавзолей тоже обещать не могу. Крест топором выстругаю. Цветы положу. Иконку привезу какую-нибудь. Вот и всё.      

   Старуха покивала седой головой и ушла, так и не открыв рта. Видимо, она и в жизни его не часто открывала, а уж теперь-то и подавно. Больше эту необыкновенную женщину я в снах не видел.