Б1, Б-2, Б-3...

9

О-3 водила меня на концерты почти полтора года. Билеты она покупала за свои кровные, а с меня после действа причитался стол, кров и музыкальное сопровождение или какой-нибудь  видеоспектакль. Моего мнения никто не спрашивал – хочу я слушать заезжего скрипача или смотреть балет, или нет. После концерта она негромко включала в автомобиле диск с какой-нибудь классикой, и мы ехали ко мне в ауре культуры и умиротворения. Аура была полнейшей ещё потому, что динамиков в «Субару» оказалось двенадцать, а сделанная на заказ шумоизоляция салона полностью ограждала барабанные перепонки пассажиров от недостойных звуков внешнего мира.

  В конце концов всё это мне стало надоедать. Шоферское и театральное её начала давали вместе гремучую смесь наглости, самоуверенности и безапеляционности. Её высшая подсознательная мечта – дирижировать симфоническим оркестром, стоя на капоте «Toyota Tundra» - была от меня далека, как соседняя галактика. В принципе, с самого начала было понятно, что такие отношения долгими не бывают, поэтому то, что мы хоть изредка, но встречались сколько-то продолжительный срок – уже удивительно. О-3 оказалась человеком слишком переменчивого настроения. Иногда она вела себя вполне адекватно и мы с удовольствием проводили вечер на моём диване под какой-нибудь спектакль МХАТа или штоколовский бас. Но иногда её переклинивало. Может что-то не так шло на работе, или полумуж срывался с цепи и требовал свободы, равенства и братства, или у мастеров авторалли тоже случаются пмс, но в такие дни мне хотелось открыть багажник её «Subaru» и вывезти тело за город. То в жару она велела не открывать окно её машины, поскольку при наполовину открытом окне расход топлива увеличивается на один процент, а кондёр она завтра сама заправит. То приказывала включать один и тот же спектакль два-три раза подряд за ночь и начинала дико хохотать или аплодировать на одном и том же месте и обижалась, что я не кричу «Браво!» вслед за ней. То целыми часами рассказывала о преимуществах финской шипованной резины и плюсах её турбированной «Lancia» перед атмосферным «Mersedes-ом» соседа по гаражу. Она всегда была права, даже если не права. Если уж она была действительно права, то её пальцы скручивались в жгут перед моим лицом, как бы выражая высшую форму правоты.

-Ши! Ши-и! Говорить надо не Мицуби – си-и! А Мицуби – ши-и! Господи! Да где же вы жили все эти годы! Скажи ещё: СуДзуки! Я вообще тогда домой уеду!

    Я к тому времени получил права жалкой категории «В» и ездил на служебном «Ford Transit», но до её высот в области теории и практики вождения мне было бесконечно далеко. Она слышала только себя и искренно считала, что всё, что она говорит – неоспоримая мудрость, интересная всем. Чужого мнения для неё не существовало, поэтому спорить с ней было опасно для здоровья или как минимум бессмысленно.

  Когда мы как-то гуляли по городу после очередного спектакля, она увидела, как молодой парнишка проехал по набережной на стареньких «Жигулях», но с огромным задним спойлером. Что тут началось! Я выслушал целую лекцию о том, что этим сосункам спойлер нужен только чтобы банку с пивом поставить. Что оторвись глушак – это чмо задом косо заедет на яму и провалится в неё правыми колёсами. Что «Жигулям» надо вбивать в двигун осиновый кол и поливать чесночным соусом. Что лучше ходить пешком, чем ездить на этих зубилах, выкидышах автопрома и шакалах Каданникова. При этом она смотрела на меня так, словно я придерживался противоположной точки зрения или даже был лично виноват в плохом качестве «Жигулей». Если коротко –  женщиной она была очень эмоциональной, но её эмоции холерика носили ярко выраженный негативный характер и были направлены на людей, которым эти самые эмоции никуда не упирались. А вот когда я менял ей проколотое колесо и прищемил домкратом палец – всё, на что её хватило – это сообщить мне, что если руки растут из жопы, то неважно – золотые они или нет. После этого мы меньше чем за полчаса пролетели полсотни вёрст по серпантину до плотины ГЭС, где я пошёл фотографировать грандиозный сброс воды, какой бывает один раз в двадцать лет, а она осталась мыть машину, заявив, что подобные шоу ей не интересны. Фотоаппарат в тот раз трясся у меня в руках не только потому, что болел придавленный и как потом оказалось – сломанный палец, но и потому, что летать по горной дороге со средней скоростью сто двадцать километров в час я не привык. Гравий из-под колёс на поворотах, словно застывшие справа «Audi» и «Nissan-ы», слившиеся воедино столбики вдоль обрыва, круглые дорожные знаки с нелепыми цифрами «50» - это действовало настолько ободряюще, что если бы не хороший автофокус моего «Canon-а» – фотографии плотины и рукотворного водопада оказались бы сильно размытыми. Во время такой гонки я иногда смотрел на неё, чтобы успокоиться. Глядя на эту ухмылку камикадзе, я тоже начинал чувствовать, что погибнуть вот так – не самый ужасный вариант. Взлететь – и вдребезги! В этом было что-то завораживающее. А  главное – на такой скорости не думаешь о том, что квартплата подорожала, палец болит или на работе полный аврал. Жив – и на том спасибо!

   Однажды ночью у меня зазвонил телефон. Я спросонок поднял трубку, и бодрый женский голос заорал: «Если вы женщина – срочно нажмите один! Акция! Только до двадцать пятого числа…» Я нажал «Отбой» и выругался, но этого оказалось достаточно, чтобы О-3 тут же собралась и уехала, заявив, что это был условный сигнал моей тайной пассии. Правда, на другую ночь вернулась с шампанским и извинениями. Конечно, мои отношения с дамами порой приобретали сумбурный характер. Как говорится – то густо, то пусто. Иногда я по несколько месяцев жил отшельником и вечерами только и делал, что качался под фильмы Тарковского и хиты группы «Accept». А иногда происходили досадные наслоения, и я даже не успевал принять душ, пользуя вдовицу с неблагополучным лицом после разведёнки с неблагополучной кармой. Но и О-3 от меня уезжала не в женский монастырь! Однако она вела себя со мной так, словно имела на меня все права, а мне оставались лишь обязанности. У меня всё больше складывалось мнение, что передо мной – человек в маске, который уже и рад бы эту маску снять, да приросло всё к коже за года – не отдерёшь. Этакий английский лорд без эмоций на лице. Статуя внутренней несвободы. Бесконечная роль длиною в жизнь.

    Последнее, что мы смотрели вместе – это какой-то спектакль в драматическом театре. Из всего, что происходило на сцене, мне больше всего понравилось кресло. Вернее – царский трон. Спектакль шёл тридцатого декабря. Артисты играть категорически не хотели. Так и хотелось встать и крикнуть: «Не верю!» Какое-то предновогоднее действо с королём – олигофреном, немолодым принцем и краснощёкой тёткой, теряющей на бегу солдатские ботинки пятидесятого размера. Зачем О-3 взяла билеты на этот современный взгляд на классику в стиле молодёжной американской комедии – я не знаю. Обычно мы ходили на вещи куда более серьёзные. На сцене пытались петь, но задыхались, танцевать, но мешали животы, и лицедействовать краснолицые заслуженные артисты. Их не очень талантливые дети и внуки изображали снежинки и цветы, но после первого антракта в зале осталась едва ли половина зрителей. Мой сосед по креслу громко зевал, а его толстая супруга то и дело доставала мобильник и писала эсэмэски. Такой халтуры я не видел никогда в жизни. В перерыве я внимательно посмотрел на свою даму. Та выглядела как всегда классически: тёмное платье с длинными рукавами и открытой спиной, обтягивающее идеальную фигуру, немного серебра вперемежку с чёрным гранатом, очередная сумочка размером с портсигар, короткие русые волосы вертикальным хвостиком. На её лице не читалось ничего кроме величия момента. Что и говорить – для истории пропадали замечательные портреты, ибо фотоаппарат в театры я не брал. Под такой портрет просилось бы какое-нибудь неординарное название типа «Театральная муза в фойе», или «Младшая сестра Снежной Королевы», или «Герда, поцеловавшая Кая не в то место». Я откровенно заявил, что короля сыграю лучше, если опрокину предварительно хотя бы стопарик, и предложил последовать за умными людьми в гардероб с целью поехать заняться чем-нибудь поинтереснее. В крайнем случае - антрахнуться в буфете, то есть пропустить по соточке коньяка, чтобы картина заблистала новыми красками. Но моя подруга с возмущением заявила, что спектакль ей безумно нравится, что никуда она не пойдёт и пить в храме искусства сама не будет и мне не позволит.

  Это она зря сказала. После её безапелляционного заявления до меня болезненно остро дошло, что от неё весь вечер исходит тонкий и какой-то прощальный запах дорогих духов, который может заглушить только запах коньяка, выпитого в полном одиночестве. Заглушить навсегда.

  Я довольно спокойно заметил:

-Я понимаю, что ты за рулём. Но мне спектакль категорически противен. Если я отсижу тут ещё час, то эти бездари решат, что так и надо играть на сцене. Поэтому я предлагаю вариант: я пью коньяк, а ты – шампанское. После бокала ты при мне уже ездила, так что пионерку из себя можешь не строить. Если хочешь - выпей сок со мной за компанию.  А лучше – одеваемся и поехали ко мне. Даже «Служанки» Виктюка мне не так противны, как эта тягомотина. Включим их, если не найдём ничего приличного!

   Ответ оказался предсказуем.

-Ты, конечно, можешь пить что угодно и где угодно, но продолжения потом не будет, учти! Я буду смотреть спектакль до конца! В театр ходят для духовной пищи! Жаль, что некоторые этого не понимают. Ты бы ещё жоп-корн с пивом в зал притащил! Эта пьеса шла на «Бис» в шестнадцати странах Европы! Тебе это ни о чём не говорит?

-Говорит! Говорит о многом! То-то я и думаю: почему у принца штаны с дыркой на заднице!

   Отношения у нас и без того становились всё более странными. Ни о какой любви или хотя бы сопричастности речь вообще ни секунды не шла. Иногда при встрече она рассказывала о своих делах, но мои рассказы о том, как я провёл месяц без неё, пресекались на корню: моя жизнь, мои мысли и проблемы её не интересовали. Она терпеть не могла, когда ей указывали – что делать. Я был слеплен из того же теста. Встречи раз в месяц не то что надоели, но становились однообразными: концерт или спектакль, потом у меня дома – ещё один концерт по телевизору или оперная музыка на компе, ужин почти при параде с ножами и вилками, и лишь по завершении всей программы - бурный спектакль под одеялом как бы в награду за мучения. Однажды после посещения оперы мне потребовалось зайти в магазин по поводу покупки новой сковороды. О-3 зашла со мной, побродила около прилавка, посмотрела на рюмки-тарелки-кастрюли, вышла на улицу и молча уехала домой. Её тонкая натура не перенесла созерцания такой пошлятины в тот момент, когда в душе ещё бушевали страсти по Джульетте. Она не могла понять, как я посмел думать о бренном в такой вечер. Если у неё случались какие-то неприятности с полумужем, то все мужики, включая меня, тут же становились «косопузыми ебунами» и «вшивыми хреноходами». В выражениях в такие моменты она не стеснялась, и от её высокой культуры оставались рожки да ножки. Всё, что она слышала от водителей своего гаража, она прекрасно помнила и при случае употребляла. А учитывая её низкий голос и распальцовку, эффект от матюгов множился на два. Конечно, не всегда всё было только так. Не бывает чёрно-белых отношений. Возможно, к тому времени я просто уже не мог адекватно воспринимать женщин и, едва встретившись, уже морально готовился к расставанию. Если что-то происходит раз, то может повториться во второй. Если что-то происходит дважды – обязательно случится в третий. Что уж тогда можно сказать про ситуацию, которая повторяется раз за разом в течение десяти лет без существенных изменений! Если бы я не разбавлял отношения с О-3 выездами на шашлык с А-1, походами по грибы с Д-30 и не болел за Аргентину в обществе Т-9, то не выдержал бы и столько.  

   Один раз мы с ней сходили на концерт неплохой рок-группы, а потом пили вино на заднем сиденье её машины под жёсткие терции «Deep Purple». После двухсот грамм сухого без закуски она вела машину ровно так же, как и всегда, а, приехав ко мне, вдруг попросила включить мультик «Остров сокровищ», а сама разделась до плавок и начала мыть пол. В этот момент, глядя на её голую попу, торчащую из-под стола, я подумал, что – сложись жизнь как-то иначе – наверное, мы могли бы быть вместе счастливы. Даже после починки папиного УАЗика в ней ещё оставалось что-то человеческое! Но до меня долетели лишь брызги. И во мне тоже ещё оставалось. Непонятно сколько, но оставалось. Словно коньяка в металлической фляжке: потрясёшь – булькает. А поди разбери – сколько там? Так и у нас с ней. Человеческие стороны ещё проглядывали, но поворачивались мы ими друг к другу крайне редко. Из-под стола на меня смотрела её человеческая сторона. Назавтра она развернулась ко мне лицом, потом пропала на две недели – и всё человеческое кончилось. Мы были друг для друга маленькими частями огромного окружающего мира и никем другим быть уже не могли или не хотели. Наши вселенные много лет летели параллельно друг другу, потом их траектории внезапно пересеклись, запутались, распутались – и легли на прежний курс. Видимо, когда знакомиться с новой женщиной становится проще, чем мириться с прежней – это и есть цинизм и гибель души. Счастье от того, что уже ничего не чувствуешь, а внутри всё умерло и отболело. За полтора года я познал значение слова «вокализ», послушал живую лютню и купил галстук, костюм и полуботинки. Она узнала о существовании группы «Pink Floyd», композитора Артемьева, писателя Валентинова и программы «Adobe  Photoshop». Не густо.   

   После первого звонка я проводил её в зал и сказал, что сейчас приду. Она хмыкнула и равнодушно отвернула свою идеальную головку в сторону сцены. Я в последний раз посмотрел на её ухо с маленькой серёжкой, длинную шею, украшенную двумя переплетёнными цепочками: серебро плюс гранат, и подумал: поцеловать в макушку или пожать руку? Не сделал ни того ни другого, пошёл в буфет, выпил сто пятьдесят грамм «Hennessy», закусил бутербродом с красной икрой, посидел пару минут и понял, что наша пьеса сыграна до конца. С каждым глотком коньяка мне всё яснее виделось, что эта женщина играет роль, и вся жизнь для неё – какой-то странный спектакль. Её роль – главная. Она же – режиссёр, оператор, осветитель и критик. А все остальные – второстепенные персонажи. Ей не нравился спектакль, который мы в тот вечер смотрели! Он не мог нравиться такому знатоку сцены, который даже как-то сам пытался писать либретто! Но она не могла признаться даже себе, что пьеса, покорившая Европу - бездарна, а актёры, что называется, катают тачку и поглядывают на часы, умирая от сушняка. Иначе критически придётся посмотреть не только на эту пьесу, а на всё вокруг. И её мир рухнет! Она должна быть уверена, что у неё есть постоянный зритель! Что все пьесы, все спектакли, все постановки – гениальны. И тогда все её поступки, вся жизнь автоматически становились гениальны, полны смысла и не подлежащими критике. Нельзя критиковать одно и не замечать огрехов в другом! Она ходила по ярко освещённой сцене, боясь сделать шаг в тёмный зал или за кулисы. Этакая особая форма трусости. Там, за светом рампы, витала пыль, бегали сверчки и скрипели старые сиденья. Там обитали некрасивые люди. Они жевали жвачку и карамельки. В антрактах они пили вино, курили, ходили в туалет и никогда не слышали рондо-каприччиозо Паганини в исполнении Ойстраха. Там сидел её полумуж с детьми и Пенкиным, а рядом развалился я со своим дурацким пивом. В наши обязанности входили лишь аплодисменты той, которая блистает на сцене. Кто сидит в зале – артиста не очень интересует. Главное – чтобы аплодировали. Она категорически не хотела видеть реальность сквозь театральные или гоночные очки. Необыкновенные всё-таки встречаются женщины!

   Я оделся и поехал на автобусе домой. Очередной роман закончился, оставив на душе очередной шрам. Ведь когда от жизни не ждёшь ничего хорошего, то и терять особо нечего. Кроме старой доброй Т-9 никаких перспектив в тот момент не просматривалось. Через две недели О-3 как ни в чём ни бывало сообщила, что взяла на нас билеты на какой-то рок-концерт во дворец спорта. Я вежливо отказался, написав что-то типа: «Развал-схождение больше проверять не хочу, музыку и автомобили возненавидел, спасибо за всё!» и пожелал удачного просмотра. Она тут же прислала ещё пару сообщений, которые я стёр не читая. Что там написано – я знал и так. После неё у меня осталась только чёрная фирменная ручка из автосалона «Subaru». Надеюсь, хоть это слово как пишется, так и произносится: «Субару». Хотя за ударение не поручусь.   

*  *  *

  На следующую ночь я увидел во сне себя на той сцене драмтеатра. Бездарных актёров след простыл. Я сидел на красном троне, одетый в джинсы и ветровку, а рядом по стойке смирно вытянулся дед. Я встал с трона и походил по сцене. Пахло краской, скрипели протёртые половицы. В босую ногу я поймал занозу и пожалел актёров: как же они, бедные, тут каждый день ходят? Поди, у каждого с собой булавка? Потом вернулся к трону и подтащил его поближе к краю сцены. Трон оказался невесомым, и я удивился: издалека, из зала, он казался настоящей качественной мебелью, а при ближайшем рассмотрении мне сразу захотелось отнести его на помойку. Позолота облазила от малейшего прикосновения, красный атлас протёрся на углах, спинка сделана из ДВП. Один пинок сапогом – и от такого трона останутся обломки.

  Подтащив бутафорию к краю сцены, я уселся на неё и приказал деду:

-Ну, варнак, сказывай как на духу: как ты в моих горах оказался? Соврёшь – на дыбу! Не соврёшь – на плаху! Выбирать тебе. Я сегодня добрый.

   Дед за моей спиной долго откашливался и бормотал что-то невнятное по бумажке: видно, забыл роль. Я всматривался в тёмный зал и ничего не видел. Передо мной простиралась чёрная бездна, так что играть мне было не для кого. Весь свой спектакль я играл только для себя. Не было смысла врать, фальшивить, делать вид, что любишь или веришь. Передо мной не было ничего и никого, а сзади убиенная мною душа начала сбивчиво рассказывать долгую историю про то, что после убийства того офицера его арестовали на следующий же день и долго били. Потом хотели расстрелять, а семью сослать куда-то в Сибирь. Но пришёл приказ: отправить и его тоже в Сибирь: в лагерях нехватка медицинских кадров, поголовье зэков уменьшается быстрее, чем успевают подвозить новых, от этого падают показатели на лесозаготовках и рудниках. Правда, пока приказ дошёл, его анестезиолога успели-таки расстрелять, а медсестру следователь забил насмерть рукояткой  своего табельного ТТ на очередном допросе. Его с семьёй этапом отправили в сибирскую тайгу, через полгода туда же пригнали несколько десятков земляков. Жена с детьми жила рядом в посёлке, а сам дед – в зоне. Через пять лет он сбежал: помогла жена и случай. Было понятно, что все дороги и станции после побега перекроют, поэтому они с детьми пошли туда, где ни одному человеку их искать даже в голову не пришло: не к людям, а наоборот. Стояла осень, они успели набрать грибов, ягоду и наловить рыбы. Вырыли землянку. В первую же зиму дети умерли, да и сам дед с женой уже не чаяли выжить. А потом потянулись годы жизни отшельниками. К ним несколько раз забредали местные и пытались посягать на его жену и нехитрый скарб. Двух дед убил топором. С третьим подружился: тот оказался сосланным эстонцем, который подрядился снабжать земляка всем необходимым, но не задаром. Дед научился ставить петли на коз и зайцев и стал заготавливать мясо. Раз в месяц приезжал земляк, забирал мясо, вёз в посёлок и там продавал. Часть денег брал себе, на остальное покупал деду с женой то одежду, то нож, то  картошку, то соль. У отшельников наступили светлые времена: в их землянке появилось хозяйственное мыло, чай, ведро и шерстяное одеяло. Потом земляк умер. Его сын их навещал, но уже реже. И дед рискнул выйти в посёлок сам. Там как раз разворачивалось строительство новой обогатительной фабрики: геологи нашли несколько золотоносных жил, уходящих вглубь горы на километры. Пришлого люда понаехало много, поэтому на обросшего литовца особого внимания не обратили. Ведь с момента его побега прошло уже семнадцать лет. Посёлок так поразил дикаря своими необъятными размерами, людской сутолокой, непонятными машинами, фонарями на столбах, что он, купив в лавке валенки, верёвку, чайник, кастрюлю, нитки, иголки, топор, украв две газеты и щенка, возвратился обратно, и приходил в посёлок только изредка и только в случае большой нужды. Приносил мясо, орехи или ягоду, продавал, покупал всё необходимое и четыре дня шёл обратно. Украл несколько кур и уток. Потом пришёл я. Когда-то такое существование должно было закончиться. Дед не озвучил это вслух, но я понял из его рассказа, что такому концу он втайне даже обрадовался. Это была не жизнь, а расплата за грехи. Поэтому для того, чтобы окончательно успокоиться, он просил меня только об одном: похоронить жену.

-Врёшь ты всё! – вставая с трона, грозно молвил я. - Может, и не всё - враньё, но что-то в твоей байке не срастается! Я, сидя у костров, и не такое враньё слыхал! Стража! На дыбу его!

*  *  *

   С Т-9 я познакомился в интернете и сразу понял, что женщина она – необыкновенная. Во-первых, на её странице не оказалось фотографии, а в графе «Интересы» сообщалось, что человек всё свободное время проводит за чтением книг. Причём в большинстве своём – немецких на языке оригинала. Я напряг извилину, и мы пообщались не как обычно бывает на таких сайтах, а практически как товарищи по разуму. Дама отличалась завидным интеллектом: она преподавала языки в местном ВУЗе. Я это понял на десятой минуте общения, когда, решив блеснуть эрудицией, написал о роде своих занятий:

Я - друг свобод, создатель педагогик.

Я – инженер, теолог, физик, логик.

Я призрак истин сплавил в стройный бред.

-Да, у Волошина богатый тезаурус! – написала она в ответ, и я, что называется, припух.

   Встречаться лично она явно не торопилась, и наше заочное общение затянулось на удивительные три месяца. За это время я успел пообщаться ещё с дюжиной женщин в сети, встретиться с тремя из них на набережной за шашлыком и пивом и уехать от одной из них под утро: большего от меня, как оказалось, там не требовалось. Даже обидно! Я так старался! Двум другим, оказывается, требовался спонсор для получения первого и второго высшего образования соответственно. Я не стал их разочаровывать мыслью о том, что с такой внешностью искать спонсоров им следует в обществе слепых, и пожелал успехов в учёбе. А с Т-9 продолжалось общение на интеллектуальном уровне. Несколько вечеров мы занимались тем, что обсуждали японскую литературу и сочиняли хайку. Я никогда не думал, что это – такое увлекательное занятие - сочинять простенькие нескладушки.

Чернослив подорожал.

Купил немного.

Но всё равно болит живот! – Неумело извращался я.

   Мне прилетали жёлтенькие смайлики, и через минуту она присылала ответ:

Ночью включила свет.

На столе испугался таракан.

О, Фудзияма!

   И пошло – поехало:

Цветок, вянущий под потолком,

Будь сильным,

Чтобы продлилась в тебе жизнь!

Дождь льется с крыш.

Так и сердце плачет

Без тебя, Хиросима.

Заходит солнце

И воцаряется мрак.

В поле один цветок.

Камень брошенный

Смиренно лежит у дороги.

Мимо прохожий идет.

Была скала,

Но вот уже в песке

Играют дети.

Детство длится,

Пока не смотришь на часы.

Потом – умиранье.

Дерево, разбитое грозой.

Тихо и покойно.

Рассвет.

Целуешь лягушку.

Перед глазами – принцесса.

На губах – тина.

Лист на ветру

Лёд на воде

Спелая груша в вазе.

Глобальное одиночество

И безысходность.

За что?

От одиночества выл.

Стал волком.

Теперь смеюсь.

Выпил пива.

Решил, что умный.

Назавтра снова дурак.

Самое ужасное в празднике –

Пошлость.

Когда заранее всё знаешь –

Это убивает.

Настоящий праздник –

Это каждую минуту – сюрприз.

Бумажный лебедь в луже.

Пошлость – это ужасно.

Хуже пошлости может

Быть только предательство

И несдержанное слово.

Когда тебя обманывают – обидно.

Когда тебя предают – больно.

Когда тебя не замечают – невыносимо.

Когда тебя не любят – отчаянье и смерть.

Едешь утром домой.

Жена приготовила скалку.

В прошлый раз был горячий утюг.

Если праздник –

Напоминание о боли,-

Зачем он нужен?

Если праздник в честь тебя

И кругом улыбающиеся лица,

Но в сердце твоем лишь боль и пустота,

То зачем всё это?

Когда попытка создать праздник

Сводится к обильному столу

И душевной пустоте –

Понимаешь, что жизнь

Бессмысленна.

Когда все тебя оставили,

Упрямство – единственное,

Что помогает выжить.

Асимметрия чувств -

Не асимметрия камня.

В этом жизнь,

Но не красота и счастье.

Первое предательство – обида и слёзы.

Второе – боль и слёзы.

Третье – гнев и отчаянье.

Последующие – презрение и философия.

Счёт неудачам и успехам

Ведут слабаки.

Надо просто жить по закону Ямато.

О, Фудзияма!

Пауку,

Попавшему в туалете под струю,

Уже не до мухи.

Молчание наедине с любимым –

Красноречие.

Молчание наедине с собой –

Философия.

Молчание среди людей –

Одиночество.

Когда ты зол –

Кусаешь других.

Когда бессилен –

Жалишь себя.

Когда нет людей,

Вызывающих твоё

Недовольство – это

Смерть или мудрость.

Ум всегда тонок, стремим,

Раним и несчастен.

Завидую глупцам на скамейке.

Несправедливость  ранит,

Пренебрежение  оскорбляет,

Жалость  унижает,

А всё это рождает

Зло и ненависть.

Отомстить бросившему тебя

Невозможно. Ибо

Он не любит тебя,

А, значит, ничто не может

Причинить ему той боли,

Какую он испытал бы,

Если любил бы тебя и был

Брошен тобой.

Когда всё так плохо,

Одно утешение –

Философия.

Никогда не знаешь

Что тебя ждет за углом.

Но готовься к кожуре банана.

Живёшь только надеждой,

Ибо всё остальное ещё более зыбко.

Особенно женщины и деньги.

Листок бумаги,

Перо или ручка.

Вечное ожидание начала строки.

Взгляд из окна.

Тёмные тучи.

Лист бумаги.

Сюжет. Женщина. Разлука.

Недопитый чай.

Неоконченный разговор.

Исчезновение.

Дарим подарки,

Но завтра уходим к другим.

Бессмысленность вещи.

Сухая берёзовая ветка,

Но капли дождя

На ней.

Жемчужина в раковине

На дне океана

Одна в песке.

Печать интеллекта.

Печаль разлуки.

Никому не нужна.

Хрупкость руки.

Хрупкость души.

Разбилось.

Мокрый платок,

Слёзный поток

И замирающий крик.

Сдавленное рыдание

В подушку лицом.

Когда же сон.

Смущённый взгляд.

Возвращение назад.

Первая встреча.

Вечность! Не смотри

В мое лицо так зло!

Лучше верни его!

Слышишь ли ты

Мой зов

В этой капсуле ночи?

Отпустить душу на волю,

Чтобы её нашли

И разбудили.

Ожидание возвращения

Невернувшегося,

Но возвращающегося всегда.

Красный и белый -

Цвета Японии.

Красный и белый -

Цвета “Спартака”.

Красный и белый -

Цвет моего сна.

Лёгкий тюль занавески,

Тяжёлый мрамор плиты.

Между ними – ты.

Вспомни меня,

Погрусти обо мне,

Впусти в свои мысли мой сон.

Любовь – это когда

Радуешься за него

Как за себя.

Понедельник.

Стихи Цветаевой.

Полонез Огинского.

Слёзы.

Понедельник.

Зачем вчера пил столько сакэ?

О, моя Фудзияма!

Сколько надежд

Было сожжено

В мартеновской печи

Понедельников!

Ты как кассетная бомба.

Огромна площадь поражения

Во мне.