Не сказка

Мир Элтаэ поражал своей красотой и одновременно ужасал таинственными страстями, скрытыми в его недрах. Здесь не существовало места случайностям. Каждый шаг, каждое слово, каждое действие рано или поздно обретали значение. Множество рас. Бескрайние земли. Магия. И кровь. Борьба за власть не прекращалась ни на день. Каждый третий жаждал урвать кусок побольше, каждый второй мечтал удержать своё, а те, кто не умел ни рвать, ни держать, становились пылью под ногами сильных. Время раздора. Время смены эпохи. Время, когда история в очередной раз поворачивалась к миру самым острым своим лезвием. На окраинах вспыхивали проверки. Поместья и старые роды трясли так, словно пытались вытряхнуть из них сам дух неповиновения. Одних арестовывали. Других убивали на месте — лишь за попытку сопротивляться. Молодые таи оставались сиротами, сэйры — без покровителей. На нейтральных землях стены окраинных поместий всё чаще покрывались кровавыми разводами. Зарождающийся бунт душили в самом зародыше, оставляя в живых лишь женщин. Сыновей вырывали из материнских рук и сжигали в первобытном пламени — в назидание остальным. Дахора Огненного не зря прозвали Кровавым Змеем. Наши дни Аккуратно расставляя цветы на свежей могиле, я вытерла грязной рукой пот со лба. Спина ныла так, будто мне на неё уселся кто-то очень тяжёлый и не собирался слезать. Щёки наверняка были перемазаны землёй, а прыщи, которыми меня щедро одарила здешняя жизнь, кажется, скоро намеревались захватить не только лицо, но и всё остальное тело. Три года назад в этом подобии бомжа никто бы не узнал Вику Соломину. Впрочем, какой смысл вспоминать прошлое? Нытьё ещё никому не помогло. Во всяком случае, мне — точно. — Спасибо тебе, За-Алет, за всё, — искренне сказала я, глядя на свежий холмик земли. — За то, что приняла меня, горе-попаданку. За то, что не побоялась. Голос прозвучал хрипло. Усталость давила не только на тело. Попрощавшись, я со стоном выпрямилась и медленно побрела к лачужке. Эта землянка, затерянная в глубине леса, стала мне домом в первый день моего пребывания на Элтаэ и оставалась им все последующие годы. Душещипательной биографии от меня не ждите. Попав в этот мир и довольно быстро поняв, что обратно не вернусь, я решила прошлую жизнь похоронить вместе со всеми сожалениями. Нового тела мне не выдали, магией моё родное, техногенное, тоже не наградили, а потому приходилось жить с тем, что есть. Хотя, если честно, сейчас я бы не отказалась и от нового тела, и от лишней капли маны, и вообще от любого бонуса судьбы. Но у судьбы на меня, как обычно, были свои планы. Пора было собираться в дорогу и очень хорошо подумать, как именно я туда отправлюсь. Одинокая девушка в пути — добыча лёгкая, почти праздничная. Притвориться парнем мне тоже не светило. Не потому, что я бездарна в перевоплощении, а потому, что в этом мире не водилось гномов. Самые низкорослые мужчины здесь были под два метра, женщины лишь немного уступали им в росте. И да, это касалось даже обычных людей. Почему так вышло — понятия не имею. Но За-Алет уверяла, что для Элтаэ это совершенно нормально. Сама она, к слову, при всей своей сухости и старости тоже была немаленькой — примерно метр восемьдесят. Поначалу сухонькая старушка такого роста вызывала у меня внутренний диссонанс. Старой ведьме полагалось быть либо сгорбленной каргой, либо маленькой шустрой бабкой с пронзительным взглядом. За-Алет же ломала оба шаблона разом. И характер у неё был далеко не сахар. Поняла я это не сразу, а лишь тогда, когда мы начали тесно общаться и я более-менее освоила местную речь. Её саркастические замечания временами вызывали у меня зубовный скрежет, но при этом странным образом задевали что-то своё, родное. Наверное, именно этим она и напоминала дом. Со своими метр шестьдесят четыре я среди здешнего народа чувствовала себя пигмеем. Первое время, когда из соседней деревушки к старой знахарке приходили люди, я вызывала у них живейший интерес. Но, учитывая, что местного языка я тогда почти не знала, пришлось изображать глухонемую. Взгляды сперва были любопытными, потом жалостливыми, а после и вовсе брезгливыми. Однако со временем все привыкли к тому, что у За-Алет живёт странная внучка-инвалид. Моя «немота» совершенно не мешала им просить меня что-нибудь подать, принести или подмести. Со временем я и сама привыкла молчать. Сперва За-Алет везде таскала меня за собой, кроме деревни. Я не спорила и слушалась. Таскала хворост, топила печь, собирала травы, училась сушить коренья и варить настойки. Позже старушка начала понемногу обучать меня знахарскому делу. Только после первого года совместной жизни она впервые взяла меня в деревню. Сказала, что пора избавляться от акцента и учиться понимать быструю речь. Но даже тогда было видно: делает она это без особой радости. В то время я не понимала причин её осторожности. Думала, она меня стесняется. Или скрывает. Или просто по старости любит всё драматизировать. Деревня на первый взгляд не показалась мне чем-то опасным. Люди там были угрюмые, да, но вполне обычные. Перестав считать меня диковинкой, на мои улыбки они начали ворчать и обзывать чем-то вроде полоумной. Но это не мешало им менять настойки За-Алет на яйца, хлеб, молоко или сушёные овощи. Правда, после пары таких выходов я перестала улыбаться им без нужды. Лишь позже стало ясно: затворнический образ жизни За-Алет был не капризом и не старческим чудачеством. Она действительно меня защищала. Её дом в лесу, её репутация и моя легенда о глухоте спасали меня от того, чтобы не стать подстилкой для первого встречного. Когда мы ходили в деревню вместе, она почти не разговаривала со мной и постоянно одёргивала за рукав, если я засматривалась по сторонам. Так что репутация глухонемой прилипла ко мне намертво. Местные всерьёз считали, будто глухота может передаваться, а потому старались лишний раз не подходить близко. Средневековье, что с него взять. Для человека, выросшего в двадцать первом веке, такое мышление до сих пор казалось диким. Однажды осенью, на втором году моей жизни у За-Алет, я отправилась в деревню одна — за солью и хлебом. Старушка дала мне записку для местного пекаря, и я, как обычно, шла по привычному маршруту, не особенно интересуясь тем, что творится вокруг. Толпу у помоста заметила сразу, но значения ей не придала. Мало ли что там у них опять стряслось. За-Алет послала меня за делом, а не за впечатлениями. К пекарне я подошла быстро и постучала. Никто не открыл. Постучала ещё раз. И ещё. Лишь после пятого удара дверь наконец распахнулась, и на пороге возник сам Вар — без жены, что уже было странно. — Чего тебе, несчастная? — буркнул он, не глядя мне в лицо. Я молча протянула ему бумажку с запиской. Последнее время я бывала у него часто, поэтому он, видимо, даже не удосужился рассмотреть, кто именно перед ним стоит. Всё его внимание было приковано к чему-то за моей спиной. Судя по нахмуренным бровям, происходящее ему не нравилось. — Проходи, раз пришла, — проворчал он, посторонившись. — И дверь на засов закрой. Я вошла, послушно задвинула засов и с лёгким любопытством осмотрелась. В доме было как-то… непривычно тихо. Жены Вара нигде не наблюдалось. Обычно она мельтешила здесь, как заведённая, а сегодня будто сквозь землю провалилась. Сам Вар совершенно не вписывался в образ добродушного пекаря. Ни тебе уютного брюшка, ни румяной улыбки, ни мягкого голоса. Коренастый, тяжёлый, с пудовыми руками и лицом человека, которого ещё в детстве серьёзно обидела жизнь. В нашем мире таким обычно рисовали кузнецов в старых мультиках. Вернувшись из каморки, он вручил мне большую плетёную корзину. — Вот. Держи. Я благодарно кивнула. — Ну хоть засов за собой закрыть додумалась, — опять буркнул он. Я и бровью не повела. Глухой, как выяснилось, быть иногда очень удобно. Можно игнорировать хамство с кристально чистой совестью. Однако перед тем как выпустить меня обратно, Вар сам открыл дверь, быстро, почти воровато оглядел двор и лишь потом едва ли не вытолкал меня наружу. Почувствуй себя нашкодившим котёнком. Даже возмутиться толком не успела. Скорее уже хохотнуть захотелось — до того нелепым было его поведение. Но смех умер раньше, чем успел родиться. Стоило мне оказаться за порогом, как толпа у помоста расступилась. И я увидела. Одновременно с тем, как за спиной хлопнула дверь, перед глазами встала картина, от которой у меня похолодели руки. На помосте происходило групповое изнасилование. И самым страшным было даже не это. Самым страшным было то, что никто вокруг не возмущался. Ни одна женщина не визжала от ужаса. Ни один старик не пытался вмешаться. Ни один человек не выглядел потрясённым. Казалось, всё село — от сопляков до седых мужиков — собралось здесь не для того, чтобы остановить происходящее, а чтобы дождаться своей очереди. Мужчины, стоявшие ближе к помосту, тяжело дышали, переминались, трогали себя через штаны и не скрывали нетерпения. Их было человек пятьдесят, не меньше. Похоже, половина, если не все холостые мужики посёлка. Мне хватило одного взгляда. Трёх переплетённых тел на деревянной скамье. Сбившихся движений. Голодных лиц вокруг. И той отвратительной, липкой похоти, что буквально висела в воздухе. Искать среди них хоть одного здравомыслящего человека мне даже в голову не пришло. Захотелось только одного — оказаться как можно дальше. Я развернулась и зашагала прочь, сжимая корзину так, будто от этого зависела моя жизнь. — Эй ты! От окрика всё внутри окаменело. Но я не остановилась. Шла ровно, не ускоряя шаг, хотя всё тело уже кричало: беги. В голове стучало одно-единственное: Я глухая. Я глухая. Я глухая. — Стой, кому говорят! Голос стал ближе, злее. В нём уже звучало самое настоящее возмущение. Надо же, какая дерзость — не остановилась по первому же окрику. За спиной послышались тяжёлые шаги. Чужое грузное дыхание. А в следующую секунду меня резко дёрнули за плечо. От неожиданности я не удержалась на ногах и рухнула на землю, выронив корзину. Хлеб покатился по пыли. — Ты чё, оглохла?! Надо мной навис тот самый мужчина, что окликал меня. Охотник Венс, если память не подводила. Он был взбешён. Казалось, этот человек целиком состоял из неудовлетворённой ярости. Глаза налились кровью, ноздри раздувались, дыхание было тяжёлым, а лицо перекосило так, будто он вот-вот ударит. Но ровно через секунду его выражение изменилось. Он узнал меня. Сначала злость сменилась брезгливостью. Потом — суеверным страхом. На живом, подвижном лице Венса одна эмоция сменяла другую так быстро, что, кажется, даже слов не требовалось. За его спиной уже слышался чей-то хохот, пара скабрезных замечаний, и этого оказалось достаточно, чтобы он отступил. — Пшла вон, — рявкнул он и с силой оттолкнул меня ногой, будто я была не человеком, а дохлой крысой. Затем, вытирая руки о штаны, обернулся к толпе: — Расступись! Мне очиститься надо! Сердце грохотало где-то в горле. Неужели пронесло? До конца не веря в собственную удачу — а точнее, в прозорливость За-Алет, — я торопливо собрала хлеб и поднялась на ноги. Краем глаза увидела, как именно Венс собрался «очищаться». Никаких тебе молитв, святой воды или иных проявлений благочестия. Нет. Этот хитрый ублюдок просто отпихнул другого мужика и пристроился к открытому рту лежащей на скамье женщины. После этого я уже не шла. Я бежала. Со всех ног, не разбирая дороги, прижимая к себе корзину и мечтая только о том, чтобы не услышать за спиной новых шагов. А вслед мне ещё долго летел хохот. — Ты смотри, как испугал! — Да он сам струхнул! — Скорее от расстройства бежит, неоприходованной блаженная осталась! — Так и проходит в девках! Ха-ха-ха! — Давай-давай, наяривай! — подбадривали они своего товарища. Я не оборачивалась. Все силы уходили лишь на то, чтобы продолжать двигаться вперёд и не сорваться в настоящую панику. Где-то глубоко внутри уже ворочался липкий страх: а вдруг кто-то всё же передумает и пойдёт следом? Не дождётся очереди. Захочет развлечения попроще. Я была женщиной. Маленькой, слабой по местным меркам, одинокой. А они — рослые, сильные и уверенные в своём праве брать. Спокойнее стало только тогда, когда за спиной остались два поля, а впереди начался лес. Ещё два километра по утоптанной тропинке — и я дома. Обязательно расскажу обо всём За-Алет. Она должна помочь. После такого той несчастной наверняка понадобится знахарка. И не просто понадобится — жизненно. К За-Алет здесь прислушивались даже те, кто за глаза называл её ведьмой. Попробуй не прислушайся, когда рискуешь зимой сгореть в лихорадке или остаться калекой до конца дней. Меня передёргивало то от отвращения, то от жалости. Я не заметила, сопротивлялась ли та женщина. Да и как тут заметишь, когда всё увиденное слилось в один кошмарный комок? Но жалко её мне было до боли. Наверняка выдохлась. Наверняка сил не осталось. И всё же что-то в этой картине не укладывалось у меня в голове. Может, это было наказание? За прелюбодеяние, за кражу, за какой-то тяжкий проступок? В моём мире когда-то за измену закидывали камнями. Да и в куда более просвещённые времена люди, если хорошенько поскрести, оставались всё теми же любителями чужой боли и зрелищ. Но одно дело — грязные ролики с пометкой «18+». И совсем другое — толпа под сотню человек на одну-единственную женщину. Меня не коснулось — и ладно, говорила я себе. Но легче от этого не становилось. Шаг за шагом лес понемногу вытеснял из головы площадь. Здесь было тихо. Слишком тихо. Хруст веток, стрёкот птиц, шелест листьев — и больше ничего. Для городской девочки вроде меня даже спустя три года такой путь оставался испытанием. Одна в лесу я по-прежнему чувствовала себя неуютно, пусть тропа и была хорошо протоптана, а люди ходили по ней регулярно. Только на подходе к землянке меня отпустило напряжение, неотступно сопровождавшее каждый поход в деревушку.