ЗОВ МЕТКИ

Глава.4

ЗАПАХ ЛЕСА

К восьми вечера магазин опустел.

Последние туристы ушли ещё час назад — уставшие, но довольные, с мокрыми штанами и счастливыми лицами. Я перемыла полы, протёрла стойку, разложила снаряжение по местам. Вернула на вешалки куртки, которые кто-то бросил в примерочной. Пересчитала кассу — всё сходится, спасибо и на том.

Дядька Витя ушёл раньше. Сказал, что спина болит, что он старый, что мне пора бы уже найти кого-то, кто будет закрывать магазин вместо меня. Я не ответила. Просто махнула рукой.

Пусть идёт. Мне не впервой.

Я проверила замки на окнах, выключила лампы в подсобке, оставила только дежурный свет у кассы. Взяла метлу, подмела у порога — туристы принесли снега на ботинках, лужа растаяла. Всё, как всегда.

Телефон зазвонил, когда я уже стягивала резиновые перчатки.

Мать.

Я посмотрела на экран. Светлана. Шесть пропущенных за сегодня. Я не брала трубку утром — была толпа, не до разговоров. В обед не взяла — потому что не хотела. А сейчас...

Я вздохнула и нажала «принять».

— Женя! — голос матери ворвался в тишину магазина громкий, требовательный. — Ты чего не берёшь трубку?! Я уже волноваться начала!

— Работала, мам, — я прислонилась к стойке, закрыла глаза. — Поток большой, некогда было.

— А вечером? — не унималась мама. — Вечером тоже некогда? Или опять в своём гараже пропадала?

Я промолчала. Не хотелось объяснять, что в гараже я была не для удовольствия, а чтобы не сойти с ума. Что в гараже я чинила мотоцикл, потому что руки должны быть заняты, иначе голова начинает думать. О медведе. О волке. О том, что меня чуть не разорвали на части.

Мать не поймёт. Она никогда не понимала.

— Женя, — голос мамы стал мягче, но от этого не легче. — Ну, когда ты уже остепенишься? Девки в твоём возрасте замужем, детей рожают. А ты? На своей доске, на своём мотоцикле... Кому ты нужна такая? Дикая. Ни мужика, ни семьи. Одни железки на уме.

Я молчала. Сжимала телефон так, что побелели костяшки пальцев.

Она говорила это не в первый раз. Одно и то же. Как пластинку, которую заело. «Остепенись», «замуж», «дети», «кто ты такая». Словно в двадцать пять лет жизнь заканчивается. Словно если у тебя нет мужа и ребёнка — ты никто.

Я не хотела спорить. Не хотела объяснять, что мне не нужен муж, который будет указывать, что делать. Не хотела говорить, что мотоцикл и доска — это не «железки», это моя свобода. Не хотела кричать, что я не дикая. Я просто другая. И это не преступление.

Но сил не было.

— Мам, — сказала я тихо. — Я устала. Давай потом.

— Вечно потом! — голос матери сорвался. — Ты отца напоминаешь — тоже вечно «потом» было, а потом взял и исчез! И ты туда же! Не звонишь, не приходишь, только «потом» и «потом»!

Я замерла.

Отец. Она опять про отца.

Я знала эту боль. Она ворочала её каждый раз, когда я не оправдывала ожиданий. Ты — как он. Ты — такая же. Ты бросишь меня, как бросил он.

Но я не он.

Я никуда не уходила. Я жила в трёх кварталах от неё. Я работала, платила за свою студию, чинила мотоцикл, каталась на доске. Я не исчезала по ночам, не пила, не била посуду. Я просто жила по-своему.

Почему этого недостаточно?

Я не нашла слов. И не стала искать.

— Мам, — сказала я. — Мне пора. Магазин закрывать.

И сбросила звонок.

Тишина в магазине стала оглушающей.

Я стояла у стойки, сжимая телефон в руке. Смотрела в окно, на улицу. Там было темно. Фонари горели тускло, жёлтым светом выхватывая кусочки тротуара и редких прохожих. А за крышами домов — горы. Чёрные, тяжёлые, молчаливые.

Я почувствовала, как защипало глаза.

— Нет, — сказала я себе громко. — Нет, тряпка. Не сейчас.

Вытерла глаза рукавом свитера. Злилась на себя. За то, что повелась. За то, что позволила матери забраться под кожу. За то, что плачу, как девчонка, хотя мне двадцать пять, и я должна быть сильнее.

Почему этого недостаточно?

Телефон молчал. Я сунула его в карман.

Взяла ключи с крючка у кассы. Проверила, выключила ли свет. Заперла дверь. Сигнализацию не стала ставить — в «У подножия» всё равно ничего ценного, кроме снаряжения, которое туристам и даром не надо.

На улице было холодно.

Я стояла на пороге, глядя на тёмные окна своей студии. Магазин остался за спиной. Дом — впереди.

А между ними — я. Одна. Со своими мыслями. С маминым голосом в голове. С волком, который не выходил из памяти.

Я глубоко вздохнула и пошла домой.

* * *

Я вышла из магазина, и холод ударил в лицо.

Мартовский вечер в горах — это не то, что показывают в открытках. Никаких розовых закатов и уютных сумерек. Темнота наваливается сразу, как только солнце прячется за хребет. Воздух становится плотным, колючим, пахнет снегом и приближающейся ночью.

Я натянула капюшон, застегнула куртку до самого горла. Усталость тянула плечи к земле, но внутри — странное, почти болезненное удовлетворение. День прожит. Магазин в порядке. Туристы — кто доволен, кто нет, но это не мои проблемы. Я сделала всё, что могла.

Даже больше.

Я шла по центральной улице, обходя лужи и наледи. Фонари горели тускло, жёлтые, сонные. Городок затихал — туристы расходились по гостиницам и гостевым домам, местные сидели по домам. Только редкие машины проезжали мимо, разбрызгивая слякоть.

Мои мысли блуждали где-то далеко.

Мать. Её голос в трубке. «Ты отца напоминаешь». Я сжала зубы, отгоняя этот разговор. Не сейчас. Дома, в тишине, я позволю себе подумать об этом. А сейчас — просто идти. Дышать. Не сломаться.

Я свернула с главной улицы в переулок.

Здесь было темнее. Старые двухэтажные дома, вросшие в землю, редкие окна с задернутыми шторами. Фонарей почти нет — только один, в самом конце, мигал через раз, как нервный тик. Я знала этот переулок с детства. Сокращала путь, когда хотела быстрее оказаться дома. Десятки раз. Сотни.

Но сегодня он казался другим.

Я не услышала ничего. Не увидела. Просто — край глаза уловил движение. Сбоку, между домами, где тьма сгущалась до черноты.

Я резко обернулась.

Никого.

Только стена. Только мусорный бак у подъезда. Только снег, серый, грязный, лежащий неровными пластами.

Но запах.

Я замерла, втянула носом воздух. Лес. Хвоя. Что-то дикое — то, чего не может быть в центре городка, где пахнет выхлопными газами, мокрым асфальтом и жареной картошкой из соседнего кафе.

Я знала этот запах.

Я чувствовала его тогда, на склоне. За секунду до того, как волк вылетел из леса.

Сердце пропустило удар, потом заколотилось чаще, глуше, тяжелее. Я снова посмотрела в темноту переулка. Вгляделась. Ничего. Только тени от мигающего фонаря пляшут на стенах.

— Есть кто? — спросила я. Голос прозвучал хрипло, чужим.

Тишина.

Я ждала. Пять секунд. Десять. Ни звука.

«Показалось», — сказала я себе. — «Просто показалось. Нервы ни к чёрту. Мать достала, волк этот, медведь... Вот и мерещится».

Но ноги уже несли меня быстрее.

Я ускорила шаг, почти перешла на бег. За спиной — тишина. Ни шагов, ни дыхания. Только ветер гуляет между домами, гоняя позёмку.

Я не оборачивалась. Не могла заставить себя.

Дверь в подъезд поддалась с третьего раза — ключ скользил, пальцы дрожали. Я влетела внутрь, захлопнула за собой дверь, прижалась спиной к холодной стене.

Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбилось.

— Тряпка, — прошептала я. — Просто тряпка.

Поднялась на второй этаж, отперла дверь в студию. Два замка. Задвижку. Проверила — закрыто.

Прислонилась лбом к косяку.

Тишина. Моя тишина. Без запаха леса, без теней в переулках.

Я заставила себя раздеться. Куртка — на крючок. Кеды — в угол. Ключи — на тумбочку. Прошла на кухню, включила чайник. Пока грелся, стояла у окна, смотрела на улицу.

Пусто.

Фонари мигают. Снег падает — мелкий, колючий. Ни души.

«Показалось», — повторила я. — «Просто показалось».

Чайник щёлкнул, выключаясь. Я заварила ромашку — мать говорила, что это успокаивает. Мать много чего говорила. Не всё правда.

С кружкой в руках я забралась на подоконник — моё место. Горы в темноте почти не видны, только чёрные силуэты на фоне серого неба. Я смотрела на них и думала.

Это не нервы. Я не из тех, у кого шалят нервы. Я видела медведя в тридцати метрах, и у меня не дрогнула рука. Я отшивала хама с дорогой курткой, и голос не сорвался. Я справляюсь. Всегда справляюсь.

Но сейчас...

Я чувствовала это. Не видела. Не слышала. Чувствовала кожей, затылком, тем местом между лопаток, которое холодеет, когда на тебя смотрят.

На меня смотрели.

Не тогда, на склоне. Сейчас. Здесь. В переулке.

Я сделала глоток. Чай обжёг горло, но я не почувствовала.

Волк.

Я не знала, почему думаю о нём. Не знала, почему уверена, что это он. Просто знала. Как знала, что снег белый, а небо чёрное.

Он следил за мной.

Он был там.

Я поставила кружку на подоконник, обхватила колени руками. В голове метались мысли, как вспугнутые птицы.

«Зачем? Почему? Что ему нужно?»

Я вспомнила его глаза. Я не видела их — но чувствовала, что они смотрели на меня. Не на медведя. На меня. В них не было злобы. Не было страха. Было что-то другое — то, чему я не могла найти названия.

Глупость. Безумие.

Волк не может следить за человеком. Волк не может ждать в переулке. Волк — это зверь, у которого есть свои дела, своя стая, свой лес.

Но этот волк был другим.

Я закрыла глаза. В темноте под веками снова вспыхнул образ — серый, огромный, стремительный. Он врезается в медведя, отбрасывает его в сторону. Он не рычит. Он молчит. Он спасает меня.

И теперь он здесь.

Я открыла глаза, посмотрела в окно. Улица пуста. Фонарь мигает. Снег падает.

Никого.

Но я знала. Я чувствовала его присутствие так же отчётливо, как чувствовала холод стекла под пальцами.

Он где-то там. В темноте. Смотрит.

Я не знала, почему это не пугает меня до колик. Должно было бы. Нормальная девушка вызвала бы полицию, заперлась бы в ванной, написала бы подружкам в чат. Но я не нормальная. Я — та, кто выросла в этих горах. Та, кто не боится скорости и темноты. Та, кто чинит мотоцикл своими руками и спит одна в студии над гаражом.

Я не боюсь волка.

Мне страшно другое — что я хочу, чтобы он вернулся.

Я тряхнула головой, отгоняя эту мысль.

— Хватит, — сказала я себе громко. — Хватит придумывать. Волк — это волк. Он спас меня случайно. И теперь его нет. Всё.

Я допила чай, поставила кружку в раковину. Прошлась по комнате, проверяя окна — все закрыты. Шторы задернуты. Дверь заперта.

Ложись спать. Завтра новый день. Новые туристы. Новые проблемы.

Я забралась под одеяло, выключила свет.

В темноте запах леса показался снова.

Я закрыла глаза и долго не могла уснуть, прислушиваясь к тишине. Она не была пустой. В ней кто-то был.

Я знала это.

И, кажется, перестала бояться.