Добровольно / принудительно

Подписание договора

   Так, когда всё стало, столь паршиво? В какой момент, Пит сорвался? Там, у стола, когда Марина стояла и читала контракт? Уже без юбки, которую он с неё сам снял, она позволила!? Когда попросил надеть что-то, из его вещей, что были дороги, вернее одной верхней, открывающей плечи и декольте. Он ещё не привык. Она ещё чужая. Это не работает, как у обычных, не для него. И прикосновения, желание дотронуться до кого-то, это для, него сложно. Особенно, если не взаимно. Это не просто и не легко.

   Как и позволить, ей увидеть всего себя, это всё сложнее для него и есть на это причины, что он не скажет на первом свидании или сотом. Доверие, привыкание, не достигается, за минуты, не с ним. Оттого и сложно, не просто, но зато стоит того потом. Окупается ожидание, эта игра, будто ролевая, тактильность, фантазия, некие вещи и просьбы, не частые встречи. Доверие, что выстраивается не сразу, а постепенно, раз за разом и он привыкает и приучает к себе, не за один приём, как сейчас. Этого не должно было случиться, не так! И уж тем более, он не должен был позволить, опуститься ей на пол, позволив наказать себя! Когда сорвало тормоза и отказала сила воли, когда не осталось ничего от него прежнего, а нового ещё не произошло. Это не прыжок веры, не с Питом и уж тем более, не должно было закончиться так!?!

   Договор, стол, она читала, он был на полу, неудобство от впивающихся тканей, скользили руку, едва касаясь её. Она не двигалась, он запретил, такая послушная, она быстро училась и он радовался процессу, хоть и спешному, всему дню и тому, как она перевернула своим приходом всё. Это было после того, как она переодела под его пристальным взглядом верх, позволила снять с неё юбку, хоть и рано было. Он торопился? Марина была чулках, уже, пришла, под юбкой, а он и не мечтал, и он не мог оторваться от её ног? Массировал под коленями, непривычными, столько стоять, красными от её выдержки, Питер привыкал и это случилось, впервые у стола, с фантазией, когда начало заносить и он поймал себя снова. Смог выстоять, он так думал, в тот момент, когда представлял, как на её ногах будут чулки со стрелкой, ровной и идеальной? Туфли эти высокие?

   И его накрыло впервый раз, сильно, от желания их надеть, снимать, скользить по коже, сжимать складки чулок и снова, и снова выравнивать стрелку. На самом деле, это приятно, с дыханием на коже, с усердием и нужна сноровка, не малая. И только так, приходит привыкание к форме икры, ступни, голени и ягодицам, когда что есть между твой и её кожей, и это ощутимо, есть ажур и резинки, что держать на ноге. Не быстрый процесс, когда сначала с одной ногой, потом с другой, одинаковые действия, до автомата отработанные. Но он должен был запомнить форму её ног, привыкнуть к ней и всему, что они таят и приносят. Это не...

   Питер должен был из отдельных фрагментов собрать единый её образ, чтобы мог возращаться к какому-то, зная, что и для неё, это важно, как поиск эрогенной зоны, в нужный момент. Ты пробуешь, ищешь, смотришь и ждёшь отклика, если есть, можешь воспользоваться, не часто, время от времени, в зависимости от ситуации. Не надо пошлостей. В первую очередь, Питеру нужно собрать образ, той, что он может доверять, кому он позволит, подойти ближе, а с Мариной, будоражила фантазиями, неизведанным, его захватывало от мыслей и чувств, переполняя, и без того насыщенный день.

   Секс, поцелуй кожи, касания языка, скольжения кое-где, реакции на холод и тепло... Перечислять можно много, но не всё из этого доставляет удовольствие, когда срывает крышу, хочется этого наслаждения ещё и ещё, устаёшь от этого желания, от трения или соприкосновения, тянешь за чём-то и важно не перегнуть. Секс для Питера, почти недопустимое действо, не первостепенное и не зная, всего, без собранного образа, это механическое действие, не принесёт той разрядки, поэтому, оно не главное, в списке, пунктом, как он и говорил, допустимо, возможно,но не первостепенно. И может это считают отклонением, проблемой, только таких, как Питер не два и не три, есть много того, неизведанного, отличающегося, поэтому найти ту, что согласиться, такую, как была Лиза или вот, смелую, как Марина, сложно. Не всё готовы на такие условия и цена вопроса вначале, ничто, по сравнению с тем, что будет в итоге.

   Просто это не объяснить, в словах, не высказать в действиях, об этом не говорят всём, потому что интересует такое, не каждого обывателя. Тонкая игра наслаждения, получения удовольствие, разными путями, потом с передышками, порой в таких действиях, как снятие чулка, снова, это скольжение по ноге, выравнивание стрелки. Только не твоими руками, к чему тело привычно, оттого, и не всегда это приносит то, как если бы руки были не твоими и ты даже не представляешь, что и как это будет. Когда нельзя увидеть, глаза не завязаны, и кто-то касается и выполняет, казалось бы, обычное действие, да не так, как ты. И в этом, с дыханием и сбрызгиванием на кожу чего-то распыляющего, приятного, но не переборщить и с этим, или уже самого чулка надушенного, с приятным запахом, что остаётся с тобой и будет напоминать, будоражить.

   Игра тонкая, процесс не быстрый, всё не просто и не легко. Но это создаёт необходимые условия, территориальную привязанность, что немало важна и зону комфорта, расширяя границы того, что знаешь. Ты ведь, не знаешь себя, на самом деле! Что доставляет телу и разуму удовольствие, что нужно видеть глазами, слышать ушами и чувствовать в соприкосновениях, так, что нет, не многие знают, и познают это.

   - Что с тобой? - заглядывала она ему в глаза, когда было больно, корёжило от этой не завершености? Он всё передергивал затвор на члене, туда и сюда, всё пытался, и не мог.

Сила воли, что держала ранее, тормоза и все, что он слишком долго сдерживал, вот-вот обрушится на неё, ещё ничего в этом не понимающую. А он затянул, всё думал, есть ещё время, храбрился и горевал, фантазия рушилась и от Лизы, её образа в нем, не осталось ничего, но и Марину он не знал, совсем, не доверял, и всё это, могло плохо закончиться, если у неё неё устойчивая психика.    Переборщил и сейчас, сгибался, хрипел и сам готов был смотреть в пол, не получая разрядки, не в силах, остановиться или сдержаться. Отчего было больно физически, ломало и переворачивало изнутри, наносило ощутимый дискомфорт, а он пытался уцепиться хоть за что-то, и не выходило, от предыдущей, от Лизы, ничего, когда он с трудом хрипел ей в маленькой комнате, где они были вдвоём, после подписания. Опасаясь, что она может сделать что-то, и это навредит им обоим.

   - Не подходи! - сжимался и не мог ничего, не помогало, никак, не срабатывало, то, что сдерживало, по-видимому, слишком долго. - Не трогай меня! Не прикасайся! Я не шучу! - готовый реветь, орать, сжимал зубы и рычал, пыхтел, пытался, и дрожал. - Не смотри! - пытался и не мог, не смотреть на неё, в ней не было жалости, отчаянья, страха, покорность? Спокойствие и выдержка, стойкость и ни слова едкости или колкостей. Это Питер не представлчл, что делать, тупо на неё таращился в этом нижнем бельё, не в состоянии завершить чёртову фантазию, абсолютно её не зная, и понимая, что вот-вот сорвётся, не в силах больше сдерживать боль, желание, не доверяя напрочь и опасаясь, повторения. Ведь, такое уже было и не лучшим образом, всё кончилось. - Не подходи! - сжимаясь, таращась на неё, и никак не получалось подменить образы, от прежнего, что могло бы ещё сдержать, теперь не осталось и следа.

   Плечи, ноги, шея, и то со спины, остальное, оно ему не знакомо и этого было слишком мало! Фантазия не завершённая, срывала крышу, он старался, пытался и соскальзывал здесь, с ней, запертый, без поддержки и какой бы то ни было помощи, оба телефона были за дверью. Добраться до них было сложно, да и не кому было звонить. Вообще! Затянул он с этим стрессом, работой, неудовлеренностью, что сейчас, грозила, неприятностями и не в контракте было дело, не в том, что она стала его и отчасти, в этом тоже. Он надеялся, что успеет, доберётся домой, а перегнул в итоге, не хотел её отпускать или она его?! Вся эта ситуация, этот момент и сейчас, он срывался. И худшее, что она только смогла, предложить, она сделала, как тряпкой для быка, красной, перед самыми глазами.

   - Так, накажи меня! - скажет она, Питеру, этому, что сейчас, терял ориентиры, тормоза и вообще, всё, дерзко с вызовом, сжимая челюсть. - Давай! - и его скрутило, от этого, от глаз и участия, от готовности, оттого, что она стояла и смотрела. - Просто, скажи или накажи, давай! Или я дотронусь до тебя ослушаюсь! - и она потянет к нему руку, как бы он не мотал головой, не в силах ничего, беспомощный и беззащитный, пот, испарина, слезы, всё в перемешку, от этого напряжения, от невозможности получить разрядку, хоть что-то и полное понимание этого. Сжимание и давление, как срыв клапана, и абсолютно, непредсказуемых последствий, потому, что с каждой, что была у него, он не был одинаковым, как и с ней, сейчас, вообще, а потом в ней, что щёлкнуло и это было ошибкой.

   Знаете, когда стоп-кран не старатывает от частого использования, когда тормозные колодки, они настолько истерты, что не тормозят и получается, что ты едешь, рассчитываешь на них, а в нужный момент, ничего не происходит?! Или, как скользить на неуправляемой машине по гологолосму льду, когда понятия не имеешь, где снег, где вода, и в каком месте, расходятся лучами трещины?!

   Вот, и для Питера в этот момент, соскальзывания к желаемому, недоступному, с незнакомым человеком, не собранным её образом воедино, как идти слепому без опоры, по оживлённой трассе или в глухой темноте, заполненных минами и острыми предметами - туннеле, для понимания, которого он не знает, это было не допустимо и просто не осталось выхода. Эмоциональный фон дня и всего того времени, что эта Марина провела тут, было слишком много. Артур и его давление.     А потом, эта вольность, её согласие и вот, в итоге, весь этот её визит в его офис, на час или два, грозил обернуться катастрофой. И он, абсолютно, ничего не мог, в данном случае, и это не было оправданием или чём-то вроде того. Перед ней, он был сейчас весь, и этот миг, когда она сделает это, щелчок в ней, что изменит момент и перевесит чаша у весов, всё, склоняя. Марина отвернулась и стала опускаться на колени перед ними, а потом на четвереньки, спиной к нему, глядя в стену впереди.

   Сжимая её крепко, всё ещё слыша треск белья, Питер будто кролик на батарейках, игрушка детская или взрослая, не мог остановиться, пока двигался в ней. А она стояла, не кричала, не двигалась, не виляла и не подстраивалась под него, ничего, просто замерла в одной позе и он не знал, сколько это длилось. Было больно, неприятно ему, это не доставляло удовольствие, быть в ней, незнакомой, когда не понимаешь и не знаешь, что хорошо, а где плохо. Когда не знаешь себя с ней и само соприкосновение, он старался его избежать и не выходило. Это пуговицы впивались ей в спину, полы пиджака с двух сторон её щекотали, елозил галстук и узел где-то по спине, а он просто сжимал её, на рефлексах, даже не помня этого, только не может, даже так, в ней, не может. Пока она сжимается от оргазма и не раз в его руках, не хрипит, не стонет, молчит!? Или он не слышит?

   Пытаясь, до последнего сдерживаться, прислушиваясь к себе и пытаясь расслабиться, что не приемлемо, не доверительно, не привычно и может её морально сломать. Поэтому он пытается и не выходит сразу, у него всё иначе и не просто так, прописаны пункты, стоит подпись их обоих. Она мокрая, не дрожит, а будто замерла и не двигается под ним, это он да, в ней, в одном ритме, не расслабляясь, не останавливаясь, всё пытается, дойти до финиша и никак. Это больно, неприятно, это сжимает его всего и бесит, дискомфортно и не подменяется образы, на той, что нет. Никак. А Марина, она не Лиза, совсем.

   Лиза, к которой он привык, её не стало и он горевал, оплакал, не был готов заменить и был вынужден. Это изматывало и бесило, выводило из себя, всё это, движения в неё, как в руку, и только, на её пике, что-то менялось, слишком коротком для него и приходилось снова и снова её изматывать. Так, что он не представлял, каково ей сейчас?! Не мог остановиться! И говорить тоже не мог! Хрипел раненным зверем, пытался найти тормоз, отключиться и довериться ей, поймать эту вспышку и с ней вместе, не выходило и приходилось по новой. Это бесило. Раздражало. И не осталось ничего другого.

   - Иди в комнату! - когда его накрыла только вторая волна, она подписала договор и он, стояла у стола и пыталась на него не смотреть, а он чувствовал её взгляд, этот бокой. - Не смотри! - как он тянется к ремню, пуговице и молнии у себя на штанах. - Уходи и не смотри, всё, на сегодня! - и ведь, он правда, пытался этого не допустить! Надеялся, что ещё удастся, ублажая себя рукой, пытался, хрипел, сжимал зубы, издавал разные звуки и не мог, был слишком близко. Поймал момент. - Встань боком, я хочу видеть! - ещё с паузой и в перерыве, между волнами, где не происходило ничего, не отпускало его ни на миг, это состоянии напряжения, сжатия внутреннего и боли, что хоть вой, хоть стой, хоть сжимайся в эмбриона. - Не смотри! Не смей! - хрипел, пытался Питер, выходили даже всхлипы и ничего. - Переодевайся! - хрипел он, даже не пытаясь, не в состоянии был думать, как это выглядит со стороны. Ничего хорошего!

   - Не говори! - она ведь стояла, до всего этого на коленях, пока он звонил Артуру и менял пункты, и добавлял ещё, она слышала и так, смотрела на него. - Ты не обязана на сегодня, но если согласишься, надеть, переодеть верх, кивни! Для меня это важно! - он ещё касается рукой её плеча, ключицы, со спины. Привыкает и она тянется к нему, немного открывает доступ, меняя наклон головы, откидывает волосы.

   У неё дрожали мышцы ног, живота, рук, она дрожала, от изнеможения, и не падала, стояла на черт знает чем, пока он снова и снова, ловил откаты, вспышки, пока двигался в ней, будто робот, доводил до оргазма ещё и ещё рукой, сжимая её и удерживая другой. Привыкая и ненавидя всё это, эти первые непривычные разы, ненавидел заводит новую партнёршу и открывать в ней и для нее этот новый неизведанный мир и себя с ней, узнавать.

   Он человек привычек, а это переписывание себя под кого-то, да ещё и вот, так, резко, для него, как нервный срыв, когда не узнаешь себя, орешь дурниной, швыряешь вещи, ищешь выход в пространстве, и готов проломить собой стену, потому, что не видишь его, финиша, никак. Для него это было так, как срыв, изнеможение, давление, она слишком быстро кончала, снова и снова, не хрипела, дёргалась и дрожала, а он не замечал, желал прекратить и не мог, уже никак, пока не завершиться хоть чём-то, иначе будет только хуже. И для неё тоже, ведь тогда он больше её не допустит, как унижение, как неприемлемое, как отталкивающее и всё это давило, а ей едва хватало сил стоять и не сопротивляться.

   - Марина! - он звал её после, не раз, всё ещё удерживая, ослабив хватку. Не решительно, проваливаясь в дрем, едва-едва. Без него она не выйдет отсюда, хотя после, всего этого, после, не сможет встать так, как хотелось бы быстро. И это тоже его вина. Она должна откликнуться, обязана. - Марина ответь, это Питер! Ответь мне, сейчас!

   Она была ошарашена просьбой, надеть вещь, потом сделать это при нём. Не смотреть в глаза, когда ноги устали, она не чувствует колени и дрожат мышцы, а нужно выстоять. Просьба не торопиться, его прикосновения. То, как шла на четвереньках по собачьи до этой ниши, закрытой небольшой комнаты, что не выделялась. Болела спина и ноги, болели руки с непривычки. Ничего такого и в то же время, это унижение, его власть, возвышение над ней, подчёркивание положения, итак теперь будет? Он всегда выше? Круче? А она должна молчать? С ними? С незнакомым? На коленях? В цепях и ошейнике?

   И всё же, в какие-то моменты было приятно, странно и необычно, его ожидание, покачивания, неспешное, осторожное, будто по руке, вот-вот доверчивой ударят, но любопытство или необходимость, вынуждают снова тянуться. Проще было не видеть, этого, не знать, каково и с трудом вернуть, момент, где она отшатнулась, от чего-то, ассоциации, что навеяна из прошлого.    Она вздрогнула всём телом, и отшатнулась, от этого жеста, испуганная, будто трусливый заяц. Миг его нерешительности, будто и правда, ударили, по руке или всему нему? Странное ощущение!

   Питер попросил и чувствуя себя виноватой, не понимая всего до конца, она согласилась что-то надеть, правда идти пришлось рядом с ним, по собачьи, на четвереньках и было в этом что-то, несмотря на усталость, дрожь мышц, было что-то, за чем она тянулась к нему, не до понимая.

Контракт на столе, принесла Оля, он проследил, но Марина её не видела, хотя и смутилась, приоткрытой двери, а он поймал этот момент, инстинкта прикрыться, смущения, что могут застать, вот такой, кто-то, незнакомый, да ещё и тут. Отсутствие зоны комфорта, чужое вторжение, ещё не доверие к нему, и всему месту, что вызывает презрение, агрессию, а теперь, вот и унижение? По новой? Его жадный взгляд на это, спешно прикрытая дверь, резкие шаги к ней и прикосновения, волнительные, странные, возбуждающие и такие нежные. Она ловила ассоциации, понимала и не могла вспомнить, тянулась к нему за ними, за чём-то.

   Вот и за столом, читая пункты, что он внёс, уже с переводом и кое-где подмечая, что верно составлено, прописаны условия и Питер, важный и наглый, Питер начальник или хозяин положения, сидит на коленях перед ней, ерзают руки по ногам, едва ее касаясь, галстук атласный в тон его глазам. Массируют под коленом икры, поднимаясь то вверх, то вниз, тёплые и не влажные руки, тёплое дыхание, а её накрывает, слишком, это резкая смена позиций, неизвестные в отношении её, его намеренья, всё это непонятное ей, а она мокрая и он слишком близком. Она чувствует его дыхание, пытается не двигать ногой и второй тоже, а её уносит резко и внезапно, накрывая. Как хлопок в пространстве, резкий и быстрый, оглушает, дезориентирует, качает её и впервые не знаешь, что делать, как среагировать, что это было, и зачем?

   Приказ новый Питера, что сжимается сейчас, выпрямившись вот же только у другого края, как кровати, но нет, стола, те самые руки, что тянуться к ремню, спешно, волнительно. Отточенные и быстрые движения, всхлипы и его стоны, беспомощность и беззащитность, Питер, что не может получить удовольствие, и попытки поймать, что-то. И Марина, что не может не смотреть, даже боковым и снова это смещение их обоих, как качели, где он был выше, а теперь наравне, второй хлопок, его смущение, хрипы, приказ и она должна, но ещё не настолько послушна, качается, стоит, смотрит и не может, выполнить того, что волнительно, интересно, приковывает глаза. Это уязвимость, невозможность закончить что-то, хрип и приказ, снова дисбаланс и качели, они на них, качаются, то вверх, то вниз.

   Она опомниться, не сразу, когда его отпустит у стола, и он будто не может уйти, как и её отпустить просто не может. Понимание и принятие этого, странно от всего, любопытно и снова глаза в пол, приоткрытая дверь, его взгляд, просьба, не приказ, повернуться. И вдруг снова эта вспышка, у него, а она будто в стороне, обиде, неудобство, возможность вторжения, приоткрытая дверь, вибрации телефона без трели, и Питер. Питер, которого скручивает снова, не застегнутая ширинка и пуговица, рука, что мешает и действия быстрые, частые, хрипы и он сгибает, всего момент и от надменности, власти, его возвышения ничего не осталось.

   Марина видит Питера, что падает, не в прямом смысле, хотя ещё немного и он упадёт перед ней на колени, его эта боль, невозможность довести себя до эйфории оргазма, хотя ему-то явно проще!?! Или она чего-то не знает?

   "Наказание для него важно, как и прикосновения к нему, только с разрешения!?" - эта догадка, как вспышка, как хлопок, что уже оглушал и сейчас, ещё держит, новый виток, чего-то, что не даётся ей, отражается, на нём и не даёт ему расслабиться. Снова это возвышение над ним и его боль, она видит ему плохо и может стать хуже, дверь уже закрыта и есть только она. Так что да, она сделает, потому что не готова была к нему, к этому моменту, потому что не могла его оставить в этом состоянии и дело не в контракте, но и в нём отчасти.

   Перешагнуть через себя, было не просто, снова, тогда это решение, едва не стоило ей отношений, да, случилась не лёгкая во всех смыслах беременность и они здесь, в итоге. Сейчас, могло разрушить её не официальный, но реальный брак с человеком, что делает её счастливой каждый день, поддерживает во всём и нет, Марина не собиралась на этот договор, не подписывала себя на Питера или Артура, со вторым было проще и легче, она быстро поняла, что он не любит сильных женщин, только он и доминирует. И Питер, властный, нарцистичный, самовлюблённый, эгоистичный, Питер, что загнал её в угол, ловко, продумано, не ожидавший её запасных неудобных для неё планов, он внезапно, открылся с такой стороны...

   Марина колебалась, даже, когда поняла, как она может ему помочь, не хотела и принимала необходимость, а так же, последствия, каждого её действия сейчас, и не смогла оставить его, должна была, но не смогла. Выстояла и дрогнула лишь, когда он рванул на ней нижнее бельё, пыталась успокоиться, не паниковать, пыталась сдерживаться, когда он накрыл её собой и вошёл резко, не меняясь в движениях, будто не важно, рука или она, для него это, как будто не имело значения. До вспышек, до её хлопков, он регулировал её воздух, зажимая нос и инстинкты они не орали, она подстроилась и не поняла, как это. Почти, как при родах или схватках, побольше воздуха, пульсация, разжимаются пальцы, выдох и новый вдох. Хлопок оргазма и новый захват, всё той же руки, теперь уже шеи, пока он двигается быстро, всё ещё хрипит и пыхтит, пытается. Щекотят полы пиджака, атласный галстук ерзает по её телу, пуговицы на рубашке, она чувствует каждую, хлопок, дрожат колени и живот, а он двигается, не останавливаясь, в одном ритме, и всё хрипит, меняясь в этих её вспышках, коротких, как и брак был с Тимой.

   Ассоциации накрывают, резкие движения в неё, не шатает, она стойкая, устала. Хлопок, как выстрел, её скручивает, течёт по ногам и телу, пот, щекотит кожу. Рывки и хрипы, его стоны, пуговицы по телу, вжимаются, галстук и узел в тон его глазам. Пальцы соскальзывают и снова оглушающий хлопок. Голод, жажда, желание в туалет, щекотящее внутри и усталось, её сжатие мышц, дребезжание по-новой, пуговицы, дискомфорт, дисбаланс и хлопок, дизориентирующий её.

   - Марина! - она слышала. Мелькали образы из прошлого. Тима улыбался Владу. Уголы в руку и плечо. Они говорили, она спала или дремала. Его объятия, когда ей было плохо, такие, тёплые, нежные, шёпот, дыхание, запахи. Хлопок. Мутная белена. Резкие движения, она так устала, эти рамки, эти требования, соскальзывает галстук, шекотят полы и тёплые внутренние стороны пиджака. Качели, что качают их то вверх её, то вниз его и наоборот. Дисбаланс. Упоение его беззащитностью, возможностью подсмотреть, как ему больно, неприятно, беззащитность и уязвимость мужская, стойкость в этот же момент и попытки выстоять, падая. Она не смогла не помочь. Хлопок.

   - Марина! - говорил и звал её Тима, там тогда. - Скажи да и мы будем счастливы! Скажи мне да, и мы будем семьёй! - он плакал, держа её крепко в объятиях. Тихо, темно, душно, он сжимает её, она рвётся, плачет и хрипит, скулит и зовёт, а он сжимает её рот, затыкает нос, и приходится учиться, дышать, по чуть-чуть, не паникуя. - Прости, что вынуждаю и поступаю с тобой так! Я знаю, что есть кто-то, кто ждёт, Марин! Но теперь есть я и наши дети! - его движения в неё, стойкость и ожидания финала, она устала спать, устала учиться дышать в его руках, калейдоскоп запахов квартиры, их двоих в ней. Его радость и её вымученная улыбка, она звала его по имени и не звала, когда злилась, уставала, сдавалась и не раз. - Есть нечто большее и ты простишь, когда нибудь? Простишь? - она плакала сейчас, без сил, в его руках, оргазм вспышкой накрывает его наконец, не сразу и это длиться, кажется бесконечно. - Сможешь ли ты любить меня, и хотеть, как я? Или всю жизнь мне, за двоих это делать? - его усталый, изнеможденный голос, сжимание её в объятиях, поцелуй в висок. Хлопок. Хотела остановить и не могла, эти ассоциации, эти воспоминания, что давила, она подавляла их.

   - Друг не перебарщивай, - говорил Влад, Тимофею, в какой-то очередной раз, - тише!

   - Я не могу, слышишь! Устал! - он вырывался, бесилсясходил с ума, только при Владе, и только при нём мог себе это позволить,поэтому звал, когда доходил до определённой стадии. - "Так, почему, Питер не позвал, на помощь? Хоть кого-то? Кому доверяет?" - летели несвязные мысли. - Брат, она ненавидит меня, не помнит имени, блять, брачная ночь и та, не с моим именем! Сколько мне так?

   - Какая брачная, ты очумел? Она уже в залете! От тебя! Ты уже её муж, мужик! А чего ты хотел? Потрахались, залетела, семья? Под чем она была? А сколько уже, вот так? Семья?

   - Поддержал, твою мать!

   - Очнись! У неё есть прошлое! Тима, нельзя взять чужое и решить, что всё, люби меня, я муж! Объелся груш?!

   - И что ты предлагаешь? Вернуть? Я не могу! Это всё сразу, для неё, всё крест! Никаких детей больше, никак! Влад?! Тебе ли знать, что выкидыш! Диагноз, как приговор и всё!

   - Потерять её? Детей? Или свою мечту в семью? Тим? Что важнее? - Хлопок и боль, страх, ненависть, отсутствие ощущения реальности, она забылась в этом моменте.

   - Марина! - чужой голос, незнакомый, снова, она хотела отвернуться, спрятаться, разреветься, сбежать. Было темно, дышалось свободнее, запахи другие. - Марина ответь, это Питер! - она не могла пошевелиться и не особо хотелось.

   "Питер? Ещё один друг Тимы? Не хочу!" - тепло и хорошо, тихо и спокойно, не надо никуда торопиться. Было прохладно немного, не долго, потом движение, снова прохлада и тепло. Шумно было. Снова укол и хлопок, последний, она уснула и потерялась в темноте.

   - Марина?! Ответь мне, кивни или моргни, Марина!? Пожалуйста, я прошу! - голос с надрывом, мужской, плохо знакомый, дисбаланс, качели, запах, галстук и глаза, да. - Это Питер! Марина? Сделай усилие! - она же делала их, усилия, кивала и моргала, дышала и скулила, плакала и рвалась прочь. Чему ему ещё, от неё нужно?