Невеста из прошлого

5

Соня приехала в воскресенье — с бутылкой белого, пакетом сыра и выражением лица человека который уже всё решил и просто выполняет программу.

— Миша у мамы? — спросила она с порога.

— До вечера.

— Хорошо. — Соня прошла на кухню, поставила вино на стол, достала штопор из ящика — она знала где лежит штопор, она знала где у Алины всё лежит. — Рассказывай.

— Я ещё ничего не говорила.

— Ты написала «можешь приехать в воскресенье» без смайлика. Это значит что-то случилось. Открывай сыр.

Алина открыла сыр. Соня открыла вино. Они сели — напротив друг друга, как сидели сто раз до этого, как сидели когда Алина только вернулась от врача с результатом теста, когда не знала как скажет маме, когда Миша первый раз заболел и она не спала трое суток от страха.

Соня умела слушать так, что хотелось говорить.

Алина рассказала всё. Клинику, Мишу с машинкой, Артёма который опустился на корточки перед мальчиком. Его вопросы — резкие, бестактные, про братьев. Своё лицо которое она держала ровным. Свои руки которые дрожали потом.

Соня слушала, не перебивала. Налила вино — сначала Алине, потом себе.

— Он изменился? — спросила она когда Алина замолчала.

— Не знаю. Я смотрела на него несколько минут.

— И?

Алина покрутила бокал.

— Нет. Не изменился.

Соня кивнула — понимающе, без комментариев. Это было одно из её достоинств: она умела не говорить «я же говорила» и «ну и что ты теперь будешь делать» — по крайней мере, не сразу.

— Он будет копать, — сказала Алина. — Я его знаю. Он не умеет оставлять вопросы без ответа.

— Что ты будешь делать?

— Не знаю. Пока — ничего. Он ничего не может доказать.

— Алин. — Соня поставила бокал. — Он может потребовать ДНК-тест.

— Пусть требует. Я не обязана соглашаться.

— Через суд он может...

— Соня. — Алина посмотрела на неё. — Я знаю. Я думала об этом всю ночь. Дай мне хотя бы до вечера не думать об этом.

Соня помолчала. Потом взяла бокал обратно.

— Хорошо. Тогда скажи мне вот что. Ты до сих пор его любишь?

Алина ожидала этого вопроса. И всё равно он застал её не совсем готовой.

— Я не знаю, — сказала она наконец. — Я не думала об этом достаточно долго чтобы знать.

— Три года — недостаточно?

— Три года я очень старательно не думала.

Соня смотрела на неё — внимательно, с той проницательностью которую Алина иногда находила невыносимой.

— Это тоже ответ, — сказала она тихо.

Алина не ответила. Встала, подошла к окну. За стеклом было обычное воскресное утро — двор, дети на площадке, кто-то выгуливал собаку.

— Соня. Я хочу тебе кое-что рассказать. То что никому не рассказывала.

— Я слушаю.

Алина не обернулась. Говорила в окно — так было проще.

— Я знала что беременна когда уходила от него. Уже знала — несколько дней как. Я собиралась сказать ему в тот вечер, когда пришла. Я шла к нему и думала как скажу. Радовалась, Соня. Я была счастлива и шла сказать ему.

За спиной — тишина.

— А он положил на стол конверт, — продолжала Алина. — И когда я уходила — я уже знала что не скажу. Не потому что злилась. Потому что он поверил каким-то фотографиям больше чем двум годам. Значит — не верил мне никогда. Значит — и ребёнку не поверит. Решит что это способ удержать его. Или что ребёнок вообще не его.

Она замолчала.

— И ты решила одна, — сказала Соня.

— Да.

— Ты не думала что у него есть право знать?

Алина повернулась. Смотрела на подругу прямо.

— Он сменил номер, Соня. Через неделю после того как я ушла. Я пыталась написать — абонент недоступен. Он не просто расстался. Он закрыл дверь и поставил замок. Какое право знать — у человека который сделал всё чтобы я не могла до него достучаться?

Соня не нашла что ответить. Алина знала что она не найдёт — потому что возразить тут было нечего. Это была правда, и она была жестокой, и Алина прожила с ней три года и давно перестала искать в ней несправедливость.

Она вернулась к столу. Взяла бокал.

— Ты когда-нибудь думала, — начала Соня осторожно, — что его могли подставить? Что фотографии были... не случайными?

Алина посмотрела на неё.

— Думала. Его семья никогда меня не принимала. Особенно отец. Особенно Дмитрий.

— И?

— И что? Даже если так — он поверил. Это его выбор. Я не могу любить человека который при первой возможности решил думать о мне худшее.

— Можешь, — тихо сказала Соня. — Ты можешь. Просто это больно.

Алина не ответила.

Они помолчали — не неловко, а как молчат люди которые давно вместе и умеют сидеть тихо. За окном кто-то смеялся на площадке, высоко и беззаботно.

— Расскажи мне про него, — сказала вдруг Соня. — Не про то что случилось. Про него самого. Каким он был.

Алина посмотрела на неё — удивлённо.

— Зачем?

— Потому что ты три года его не вспоминаешь. А он пришёл — и ты всю ночь не спала. Значит там что-то есть кроме боли. Расскажи мне кроме боли.

Алина долго молчала. Потом — медленно, как будто вытаскивала что-то из глубины куда убирала аккуратно и надолго:

— Он помнил всё. Я однажды сказала что в детстве боялась грозы — случайно упомянула, между делом. Через полгода была гроза, я осталась у него, и он лёг не у стены, а рядом. Просто лёг рядом и не сказал ничего. Я поняла только потом — что он вспомнил. Что специально.

Соня молчала.

— Он никогда не говорил «я люблю тебя», — продолжала Алина. — Я злилась на это. А потом перестала, потому что поняла что он говорит это по-другому. Когда приезжал в час ночи потому что я расстроилась из-за сорванного проекта. Когда выучил наизусть имена всех её коллег чтобы понимать о ком я рассказываю. Когда...

Она остановилась.

— Когда что? — тихо спросила Соня.

— Когда один раз сказал что я единственный человек с которым ему не нужно ничего изображать. — Пауза. — Для него это было «я люблю тебя». Я тогда поняла.

Соня не сказала ничего. Просто долила вино.

— Вот поэтому и больно, — сказала она наконец. — Не потому что был плохим. Потому что был хорошим — и всё равно не выбрал тебя когда нужно было выбрать.

Алина смотрела в бокал.

— Да, — сказала она. — Вот поэтому.

* * *

Соня уехала в четыре — за Мишей заезжала мама Алины, нужно было успеть прибраться. Алина мыла бокалы и думала о том что сказала вслух впервые за три года.

Странно как это работает: пока не говоришь — вещи лежат где положил, тихо, не тревожат. Как только сказал — они оживают. Становятся объёмными, начинают занимать место.

Она вытерла бокал. Поставила в шкаф.

В дверь позвонили — мама с Мишей, раньше чем ждала. Алина пошла открывать, и уже в коридоре услышала как Миша за дверью рассказывает бабушке про стегозавра которого слепил — громко, с подробностями, перебивая сам себя от важности.

Она открыла дверь. Миша влетел в коридор, не останавливаясь:

— Мам, я слепил стегозавра и ещё маленького птеродактиля потому что одному скучно, смотри! — Он сунул ей под нос два бесформенных пластилиновых существа с явным намерением произвести впечатление.

— Впечатляет, — серьёзно сказала Алина. — Особенно птеродактиль.

— Я знаю. Я старался. — Миша умчался в комнату — показывать динозаврам их новый дом.

Мама вошла, посмотрела на Алину — долго, внимательно, тем взглядом которым смотрят матери когда видят что что-то не так но не знают спрашивать или нет.

— Всё хорошо? — спросила она осторожно.

— Да, — сказала Алина. — Всё нормально.

Мама кивнула. Не поверила. Промолчала — умная женщина, она знала когда дочь не готова говорить.

Алина смотрела как она идёт на кухню ставить чайник, и думала о том что Соня была права.

Там было что-то кроме боли.

Это и было самое страшное.