Уши за косички

Глава 13

Зарема

— Какой, к чёрту, труп?! — тётя Мая вышла из прострации. И, кажется, она в ещё большем бешенстве, хотя куда больше? — Айнаш, сюда, живо! — резким жестом указывает маме сесть рядом с Микой.

Я тоже кидаюсь к подруге, обхватываю её за плечи, и, блин, она дрожит, будто её в розетку воткнули. Мика, как заведения, бормочет одно и то же: «Я его убила, я его убила». Я прям холодею — кажется, у неё крыша поехала.

— Я ему не дам так просто сдохнуть, слышишь?! — рычит тётя Мая на мента, двигаясь к нему как танк.

Тот бубнит, что-то вроде «отпечатки, не трогай», но тётя Мая бросает на него такой взгляд, что он, поджав хвост, отходить назад.

Она опускается на колени, склоняется над телом Даурена и уверенными пальцами ощупывает шею, затем оттягивает веки, осматривая зрачки: сначала один, затем второй.

Все вокруг застыли, даже воздух, блин, тяжёлый, как бетон. Дышать трудно, в ушах гудит, а ещё эта ментовская рация не затихает и бьет по нервам.

— Живой он, дебилы! — вдруг как заорёт тётя Мая, я аж вздрагиваю.

— Скорую давай! — мент очнулся и рявкает на официанта.

— Не доживает он до скорой, — кричит тётя Мая, — у него анафилактический шок. Быстро адреналин! — кидает другому официанту.

— Адреналин? — бубнит тот, будто в первый раз слышит это слово. Вот тормоз!

— Аптечку, идиот, аптечку неси! — вопит тётя Мая.

— Так… у нас нет… — мямлит тот, отступая назад с таким видом, будто его уже обвинили в отсутствии аптечки и сейчас расстреляют.

— Как это НЕТ?! — тётя Мая взрывается. — Вы людей суррогатом травите, а аптечки нет?! Да я вас засужу, придурки!

Тот словно от ора тёти Маи только очнулся и понял что всё по-настоящему, а не снится ему. Берет руки в ноги и темпе вальса наверх.

— Массаж сердца, ну! — тётя Мая тычет в мента, что стоит поближе. — И выруби ты эту рацию! — орёт на второго, который всё это время трындит со своей дежуркой.

— Массаж сердца? — мент, как дебил, переспрашивает, будто впервые слышит о таком. Падает на колени и начинает что-то там гладить на груди Даурена.

— Да отойди ты, дубина! — тётя Мая отпихивает его плечом.

Она рвёт футболку и приступает с чётким интервалом давить на грудь — раз, два, три — с такой силой, будто хочет вдавить ему рёбра в лёгкие. Потом зажимает нос и дует в рот. Опять — раз, два, три — и снова искусственное дыхание. Раз за разом, без остановки.

Наконец-то вбегает официант с аптечкой, запыхался, будто марафон бежал. Тётя Мая выхватывает её, как ястреб, роется там, достаёт ампулу, шприц, набирает — и, блин, без всяких соплей, как Рэмбо, всаживает иглу Даурену в бедро. Чуть ли не с хрустом.

Бледная как у вампира кожа Даурена начала чуток розоветь, или это уже глюки у меня, но мне как-будто мерещится, как его душа шустро влезает обратно в тело.

Тётя Мая наклоняется к его носу, замирает.

— Дышит, мать его! — вдруг рявкает она.

Тут, как обычно бывает в кино, где помощь всегда подкатывает тогда, когда герой уже в одиночку спас весь мир, заявляется скорая.

Бригада медиков не тушуется. Один сразу кидается к Даурену, шлёпает на него кислородную маску, второй тащит носилки, а третий стоит и внимательно слушает тётю Маю, что она там наколдовала: адреналин всадила, сердце разогнала, дыхание вкачала. Он смотрит на неё и кивает, типа: «Тётка, да ты крутая».

— Личность потерпевшего знаете? — спрашивает медик.

— Какой, к чёрту, потерпевший?! — тётя Мая орёт так, что, блин, уши закладывает. — Вот потерпевшая! — указывает на Мику. — Так! — она резко переводит взгляд на мента. — В скорую мы не поместимся, так что поедем в больницу на твоей.

— В больницу? — возмущенно вопит он. — Следственная группа уже на подходе. Девчонка показания должна дать!

— Показания?! — тётя Мая прям взрывается. — Ты что, слепой? Не видишь, в каком она состоянии?! Она сейчас два слова не свяжет, — хватает его за грудки и цедит: — Если сейчас же не отвезёшь нас в больницу, я тебя, дебил, сама в психушку упеку. Там будешь свои показания диктовать!

Мент открывает рот, хочет что-то вякнуть, но тут влезает его напарник с бумажником в руке.

— Рус, потерпевший — Даурен Байжанов, — говорит он, пялясь в бумажник. — Точно он! — кидает взгляд на носилки, где Даурена уже уносят, а потом опять в бумажник смотрит. — Байжанов Даурен Гилимович. В кармане брюк на диване нашёл, — машет бумажником.

— Ладно, — первый мент кидает взгляд на все ещё дрожащую Мику с обезумевшим взглядом и толдыщущую, что убила человека. — Мы в больницу. А ты, жди СОГ, разберись тут.

Плетемся за скорой, как кортеж на похоронах. Я сижу впереди в ментовской машине, а мама, Мика и тётя Мая — сзади. Мика всё ещё в трансе, пялится в одну точку, и я, блин, реально боюсь, что у неё крыша уехала на совсем.

Даур всё-таки её изнасиловал. Когда мы попытались поднять Мику с колен, с неё слетели порванные трусы. Тётя Мая натянула их на неё и обмотала дочь банным полотенцем, чтобы они не сползли.

Как он мог вообще?! Изверг! Всё-таки правду о нём писали.

Пользуюсь моментом, хватаю телефон и пишу Жасику. Номер его я ещё год назад пробила по своим каналам, но так и не решилась написать. А щас момент — хоть вешайся, другого не будет.

«Жасик, это Зарема. Вы где? Даурен изнасиловал Мику. Мы все едем в больницу. Подъезжай туда».

Гляжу на экран — одна галочка. Не читает. Ну, блин, серьёзно? Неужели менты забрали?

Тут сзади раздаётся голос тёти Маи, как из военной рации:

— Рая, ты где? — рявкает она в трубку своей сестре, заведующей райбольницы. — Дуй в свою больничку и созывай всех психов. Беда у нас. Мике помощь нужна, срочно!

Тётя Рая, походу, что-то там спрашивает, но тётя Мая обрубает в своей солдатской манере:

— Отставить вопросы! Жди нас у себя. Всё, отбой!

Пока едем, я каждую секунду кошусь на телефон. У Жасика всё ещё одна галочка.

Подъезжаем к больнице, а тётя Рая уже там, ждёт у входа в приёмный покой.

— Везите его в реанимацию! — орёт она медсёстрам, которые принимают Даурена у скорой. Потом кидает взгляд на Мику, которую мама с тётей Маей буквально волокут, как тряпичную куклу. — Господи, что с ней?! Коляску сюда, быстро!

— Ой, Рая… — тётя Мая, усадив Мику в коляску, вдруг прижимается к сестре, и я, блин, впервые вижу, как она плачет — не орёт, не рычит, а прям тихо, как будто внутри не осталось сил. Рыдает, как слабая женщина, не та, что только что разнесла ментов, официантов и чуть ли не смерть за шкирку держала.