Уши за косички

Глава 14

Мирай

Кап…

Кап…

Кап…

Я вижу, как срываются капли внутри прозрачной камеры системы.

Медленно. Ровно. Как слёзы, которые не удерживаются и падают вниз, одна за другой.

Штатив у кровати — холодный металл. Бездушно стоит. А на нём бутыль, как луна в окне — круглый, белый, безжизненный.

Тонкая трубочка тянется к моей руке и вонзается в вену, но я не чувствую укола.

Не чувствую руки.

Не чувствую тела.

Я умерла. Я призрак, который блуждает по комнате, но всё ещё удерживаемый к телу тонкой невидимой нитью жизни.

Тело лежит на больничной койке — в палате, где холодно, пахнет йодом и пустотой. Как в склепе.

Смотрю на себя — лицо спокойное, умиротворённое, будто сплю. Только ресницы чуть дрожат — лёгкое биение сна. Я хочу коснуться своего лица, но у меня нет рук.

Хочу крикнуть: «Я здесь!» — но нет голоса.

Я только слышу и вижу. Но меня нет.

Тётя отходит от кровати, снимает перчатки, и я слышу тонкий хруст латекса.

Моет руки.

Кап…

Кап…

Кап… стекает вода.

Она идёт в соседний кабинет, а я за ней, но дверь закрывается прямо передо мной — дальше мне нельзя. Нить натягивается. Не пускает.

За дверью голоса — приглушённые, как из-под земли.

— Я ввела ей десять миллиграммов диазепама, сейчас спит, давление в норме, — говорит тётя ровным, спокойным голосом. — Психологов подключим утром. А пока, по результатам предварительного осмотра, могу сказать следующее…

Пауза. Шорох бумаг.

— Клинических признаков, слава Богу, нет. Живот мягкий, без симптомов внутреннего кровотечение. Целостность гименальной ткани сохранена. Свежих разрывов нет, слизистая без ссадин, наружные половые органы — без гематом. У неё менструальное кровотечение, — добавляет. Акцент на последние слова.

— Менструальное?! — это голос мамы. Он звучит резко, почти с надрывом.

Я хочу крикнуть: «Мама, я здесь!» — но не получается.

Я не чувствую языка. Не чувствую собственного тела.

Его нет.

Оно лежит там, на кушетке.

А я — лишь душа, застрявшая в ловушке между мирами, в этой стерильной палате.

— Не может быть! — мама восклицает, голос дрожит от непонимания. — До месячных у неё ещё две недели!

— Ну так бывает, Мая, — тётя отвечает спокойно.

— Подожди… ты хочешь сказать, он её не насиловал?

— Я хочу сказать, что признаков вагинального проникновение нет.

Тишина.

— Напиши мне! — резко произносит мама, разрывая эту тишину.

— Что написать? — голос тёти слегка напряжён.

— Заключение, Рая! — мама срывается. Её голос хрипит: — Всё, как полагается! Разрывы, синяки, повреждения мягких тканей! Мне тебя учить?! Дай мне заключение о насильственном половом акте!

— Ты шутишь? — слышу нервный, дрожащий смешок тёти.

— А я похожа на человека, который шутит?! — мама почти кричит, голос полон ярости и отчаяния.

— Как я напишу, если этого нет?! Это же не законно! Не ты ли тут у нас Фемида законопорядка? Облико морали? — тётя Рая шипит, не скрывая ядовитой иронии.

— Я — мать прежде всего! — рычит мама. — Я защищаю своего ребёнка. Этот урод надругался над ней! И он должен ответить!

Бах! Слышу удар кулаком по столу, и этот звук эхом отдаётся в палате.

— Мая, успокойся, я понимаю твоё состояние. Ты сейчас на эмоциях! — тётя пытается утихомирить её.

— Ничего ты не понимаешь! — мама злобно цедит.

— Я не могу тебе дать такое заключение, этим занимается судмедэксперт. Он должен…

— Никаких экспертов, — отрезает мама резко. — К ребёнку никто из чужих не подойдёт. Я мать! Я решаю!

— Если ты не дашь своего согласия на полный осмотр экспертом, мы потеряем доказательства.

— Какие доказательства, если ты говоришь, что ничего нет?! — мама орёт, голос полон боли и ярости.

— Я не говорю, что ничего нет, я говорю, что признаков грубого вагинального проникновения нет. Это не исключает контакт без проникновения, оральный, мануальный и тем более насилие. Именно поэтому нужен эксперт.

— Он не будет её осматривать, пока она в таком состоянии! — голос мамы категоричен.

— Но тогда мы упустим время, Мая! — тётя Рая повышает голос, в нём слышится раздражение, и я чувствую, как воздух между ними начинает искрить, вот-вот вспыхнет ссора. Очередная.

— Вот именно! — мама орёт так, что кажется, стены палаты дрожат. — Чтобы не терять время, ты напишешь своё заключение сейчас! С экспертом я сама всё решу! Я засажу этого сучёныша за решётку, и надолго! Не для того спасала его поганую жизнь, чтобы он потом на свободе разгуливал. Папаша — депутат, уже, небось, мчится сюда, чтобы замять всё одним своим мандатом!

— То есть ты хочешь, чтобы я липу состряпала? — тётя Рая почти шипит, голос дрожит от негодования и ужаса.

— Какая липа, Рая?! — мама взрывается, голос срывается в истерику. — Ты мою дочь видела?! На той кровати было столько крови, будто он не насиловал её, а резал, как свинью на бойне!

— Мы уже выяснили, что эта за кровь! — тётя раздраженно вздыхает. — Ты понимаешь, что толкаешь меня на должностное преступление? — говорит почти тихо и с такой тяжестью, будто каждое слово — гора.

— Ты сделаешь это ради своей семьи, своей единственной родной племянницы! — мама умоляет, голос ломается от слёз.

Они говорят обо мне?.. Но я ничего не понимаю. Что значит «будто он не насиловал её, а резал, как свинью»? И кто это — он? Что со мной случилось?!

Скрип двери, и я слышу шаги. Кто-то вошёл.

— Мая, смотри, — это голос тёти Айнаш, дрожащий от волнения, — официанты кафе выложили в сеть.

Тишина повисает, и она меня пугает.

Наконец-то тётя Рая выдыхает:

— Господи… — в её голосе столько ужаса, что у меня по коже бегут мурашки, хотя я не чувствую своей кожи.

— Видела?! — мама почти рычит, голос полон ярости и триумфа. — Видела, Рая? Этот изверг поглумился над ней, над твоей единственной племянницей! Какие ещё тебе доказательства нужны?

— Но почему он в коме? — спрашивает тётя Рая.

— Да кто его знает, — взрывается мама. — Нажрался какого-то суррогатного дерьма и успел, сука, надругаться над моей девочкой, пока его не вырубило!

— Это мы выясним, — сухо отрезает тётя Рая, голос стал жёстче. — Кровь уже в лаборатории.

Моё сознание будто только начинает проясняться, и, кажется, я понимаю, о чём идёт речь.

Память, как вспышка, выстреливает: авария, потом знакомство с Дауреном и его другом. Побег из дома, встреча в кафе — всё всплывает одно за другим. Я помню и драку. Даже после — Даурен хватает меня за руку и ведёт вниз по лестнице… в баню.

Нет. Он несёт меня на руках.

Дальше память, как старый процессор, зависает, но всё же выдаёт смутные кадры: мы лежим на кровати, и он целует меня.

Господи… этот ушастик целовал меня!

И самое страшное — память, как предатель, показывает, что мне это нравилось. Даже сейчас… мне кажется, что я всё ещё ощущаю жар его губ. Хотя даже не чувствую собственных губ.

А дальше? Что было дальше?

Я лихорадочно роюсь в памяти, пытаюсь вытянуть хотя бы секунду после…

Ничего. Пустота.

Неужели я отдалась ему? Неужели это случилось? Нет. Только не это!

Я слышу, как мама всхлипывает, и это разрывает мне сердце на куски. Она плачет из-за меня. Из-за того, что я…

Я снова пытаюсь вспомнить, но память, как садист, подбрасывает лишь его лицо — улыбку, губы, глаза, полные страсти… и больше ничего.

О, Боже! Я ведь отравила его. Это он в коме!

Я хочу выбраться из этого состояния, хочу кричать, но всё, что могу, — это тонуть в собственном бессилие и молить, чтобы всё это оказалось сном. Кошмаром, который исчезнет, как только я проснусь.

— Мика… Мирай… — голос тёти Раи, как спасательный трос, вытягивает меня из какой-то вязкой тьмы.

Глаза открываются тяжело, будто веки из свинца. Вижу её лицо — строгое, как у врача, но тёплое, потому что родное. Она склонилась надо мной, сжимает мою руку, и я наконец-то чувствую своё тело. Пальцы. Кожу. Сердце. Всё на месте.

В вене катетер, от него тянется прозрачная трубочка системы к штативу. Я чувствую лёгкую колющую боль от иглы — и радуюсь даже этой боли, как возвращению к жизни. Радуюсь тому, что снова чувствую своё тело.

Я хочу что-то сказать, но горло, будто зашитое, выдаёт только сиплый хрип.

— Мика, родная, ты меня слышишь? — тётя Рая смотрит прямо в глаза, голос мягкий, но полный тревоги.

Я пытаюсь ответить, в итоге мычу — язык как вата. Просто моргаю.

— Ты узнаёшь меня? — задаёт она тихо этот странный вопрос.

В ответ я снова моргаю, а потом, собрав остатки сил, выдыхаю:

— Что случилось?

Голос — как будто из помойки: хриплый, слабый, чужой.

— Не помнишь? — она чуть хмурится, но тон мягкий, настороженный, полный заботы.

— Обрывками, — шепчу я, и в голове вспыхивают эти обрывки: янтарные глаза, губы, поцелуи.

Господи… Что мне теперь с этим делать? Как это стереть?

— Я в больнице? — спрашиваю, хочу отвлечь мысли, голос дрожит.

— Да, родная. Ты в палате при моём кабинете.

Я оглядываюсь и узнаю эту комнату отдыха — больше похожую на обычную палату со своим санузлом. Только здесь, помимо больничной койки, есть ещё небольшой кухонный уголок, стол, стулья и диван.

— Ты проспала сутки, — говорит она, и я холодею до костей. Сутки? — Как ты себя чувствуешь?

— Слабость… — бормочу я.

— Нигде не болит? — тётя Рая наклоняется ближе. — Живот, низ живота?

Я замираю, прислушиваюсь к себе. Ничего. Ни боли, ни жжения. Только усталость и этот туман в голове.

— Голова кружится…, — выдыхаю.

— Это от кровопотери. У тебя месячные?

— Да… раньше срока и очень обильно, — я рефлекторно пытаюсь приподняться, чтобы проверить, не испачкала ли простыню, но она мягко прижимает меня к подушке.

— Лежи. Всё в порядке, — шепчет успокаивающе. — Я поменяла тебе прокладку и ввела кровоостанавливающий препарат.

— Тётя… ты меня осмотрела? — голос дрожит, в груди сжимается ком. Она ведь гинеколог и наверняка выполнила свою работу.

— Да, — отвечает сухо.

Я застываю, затем собираю остатки смелости, делаю глубокий вдох и выдавливаю срывающимся, почти хриплым голосом:

— Я… уже не девственница?

Тётя Рая смотрит на меня. В глазах холод, усталость, но на лице всё та же тёплая улыбка.

— Девственница, — произносит твёрдо, без тени сомнения, и я выдыхаю так, будто скинула с плеч целую тонну, аж слёзы наворачиваются от облегчения. — Но об этом никто не должен знать, — добавляет предупредительным тоном.

— Почему?.. — мой голос царапает горло от страха и непонимания.

Она опускает взгляд, молчит долго, будто взвешивает каждое слово. Потом поднимает глаза и произносит ровно, но с болью в голосе:

— Потому что твоя мать вынудила меня подписать акт судебно-медицинского освидетельствования, в котором зафиксированы признаки насильственного полового акта.

Пауза. Тётя даёт мне время осознать услышанное, затем:

— Твои разорванные трусы и всю остальную одежду я передала следователю как улики.