Уши за косички

Глава 15

Мирай

Реально ли прожить всего неделю, а чувствовать, будто прошла целая жизнь? Ещё как! Особенно когда оказываешься между молотом совести и наковальней маминого гнева.

Моё признание о приворотном зелье мести кроме праведного шока и гнева со стороны мамы ничего не вызвало. Меня ещё и отчитали, за моё безрассудство и легкомыслие. Вот и признавайся после этого кому-нибудь в своих тайнах. Особенно маме.

Тётя лишь немного иронично посмеялась над моей «детской травмой», а потом, к моему удивлению, поддержала. Правда, наказала — больше никому не мстить. Никогда!

Тут же был созван врачебно-родительский консилиум, состоящем из двух вышеуказанных «специалистов», которые, взвесив, все «за» и «против» вынесли вердикт:

а) молчать о зелье вплоть до Судного дня. Даже не заикаться никому, в том числе Зареме;

б) делать вид, что память напрочь отказала. Особенно всё, что связано с событиями в кафе Голди.

Срок — тоже до скончания времён. Факты сами обо всём говорят;

и

в) крепко держаться позиции:

• • «мама знает лучше»

• • «мама зла не желает»

• • «мама всё решит».

Но как бы мама ни пыталась оградить мою психику от всего того, что творится за пределами палаты неврологии, куда меня перевели с диагнозами, которые, благодаря ей, тёте и их общей подружке-психиатру, звучат как резюме в психушки:

• острое психотическое расстройство,

• посттравматическое стрессовое расстройство

• глубокое неврологическое нарушение

• постстрессовая амнезия

внешняя жизнь вломилась в неё сама. И ей плевать, шизофреничка ты или просто дура по жизни. Она добьёт тебя своей бездушной машиной закона.

Следователь явился ко мне на допрос и предъявил ордер, которому моя тётя, как заведующая больницей, воспротивиться не смогла. Мама же, со своими громкими угрозами «засадить засранца» и яростным желанием защитить меня, сама оказалась в полицейском участке с обвинением в препятствовании ходу расследования по делу об изнасиловании и… ОТРАВЛЕНИИ.

Сидела, впрочем, она недолго — всего пару часов. Но этого хватило, чтобы мы с тётей устроили сеанс «правда-матка без цензуры» или «несовершеннолетие не освобождает от моральной ответственности». Она давно перестала считать меня ребёнком и говорила всё как есть. Под моей присягой — ни слова маме, разумеется.

Так я и узнала, что у Даурена — сильнейшая аллергия на морскую и речную живность. И в кому он впал вовсе не от суррогатного пойла, в чём меня так упорно убеждала мама, а от моего секретного эликсира мести, вызвавший анафилактический шок. Инфа, разумеется, — запретна для моей «неокрепшей психики» и хранится под грифом «совершенно секретно».

Похоже, бабка Фарида замутила своё зелье из хрящей рыб, рачков и прочей водной фауны из своего аквариума.То-то воняло у неё, как на рыбзаводе в сорокоградусную жару.

В анализах Даурена, помимо белков рыб, обнаружили алкоголь и мой цетиризин. По словам тёти, именно он ослабил действие аллергена, дав время на оказание помощи. Оказывается, никакой это не антибиотик, а таблетка от аллергии. Я просто… нет, тупо спутала с цефазолином? И слава Богу, что спутала. В какой-то степени спасла жизнь ушастику. Теперь даже не знаю, что мне за это полагается, медаль или срок?

Главное, ушастик выжил, и как только очнулся, его сразу же увезли санавиацией в Алматы. Пока тётя Рая не передала мне весть от своих коллег из алматинской больницы, что он полным ходом идёт на поправку, я буквально лезла на стенку. Почти всю паутину содрала с верхних углов. Тётя решила, что у меня нервный срыв, и перевела в изолированную палату, куда кроме персонала никого не пускали. До сегодняшнего дня.

— Как вы себя чувствуете, Мирай ханым? — голос молодого следователя вежливый, но в нём чувствуется что-то тяжёлое, давящее.

— Спасибо, хорошо, — шепчу я, глядя в пол.

Горло сжимается, волнение подкатывает, а руки едва заметно трясутся, будто меня уже обвиняют в отравлении.

Он придвигает стул, садится напротив меня.

— Меня зовут Мират Нурманов, — представляется, раскрывая папку и цепляя пальцами ручку. — Мне необходимо задать вам несколько вопросов. По двум делам — об изнасиловании и… ОТРАВЛЕНИИ.

— Я НИЧЕГО НЕ ПОМНЮ! — сразу же заявляю то, что установлено регламентом «консилиума».

— Совсем ничего? — спрашивает он, а голосе сомнение, и в глазах подозрение. Я это чувствую.

Качаю головой, пряча дрожащие руки под себя.

— Вы помните, как оказались в кафе?

Он не задает вопросы — он допрашивает.

— Да. Нас пригласил Жасулан, — отвечаю тихо, не смотрю ему в глаза.

— А драку в кафе помните?

— Очень смутно, — отвечаю ещё тише. — У меня тогда голова начала кружиться.

— Вы что-то ели или пили в кафе?

Нет, ничего не ела, не пила, и рыбного зелья не подсыпала! Господи, я сейчас всё ему расскажу. И начну с косичек. С этих чёртовых косичек. Следователь меня поймет.

Нет, не поймет!

— Не помню, — сиплю.

Он молчит, перелистывает бумаги. И этот шорох листов просто сводит с ума. Он будто нашептывает: «Признайся!»

— В вашей крови нашли те же вещества, что у Даурена Байжанова, — наконец произносит мужчина. — Мы проверили всех, кто был в кафе, — только у вас двоих.

Сердце колотится. Ещё одни его пристальный взгляд — и я выложу всё как на духу.

— Что это значит? — шепчу.

— Пока ничего, — задумчиво кривит губами. — Скорее всего случайное стечение обстоятельств.

— Угу, — киваю как болванчик.

Да, да, оно самое! Такая версия меня больше всего устраивает. Я ведь случайно его отравила, не специально. Случайно подсыпала зелье и случайно довела до комы вместо поноса. Честное слово!

— Вы помните, как оказались в бане во время драки?

— Нет.

— Вы думаете, Даурен Байжанов затащил вас туда силой?

— Я ничего не думаю. Я не помню, — почти взрываюсь.

В этот момент дверь палаты распахивается. Тётя Рая врывается, но её тут же останавливает другой полицейский.

— Если у неё будет срыв, я этого так не оставлю! Я вас засажу— кричит она, прежде чем дверь снова закрывается.

Следователь не обращает на это внимания. Он продолжает:

— Мирай ханым, я обязан вас допросить. Даурену Байжанову предъявлено серьезное обвинение — в изнасилования с особой жестокостью и с отягчающими обстоятельствами.

— К-какими? — еле выдавливаю, сглотнув ком в горле.

— С отягчающими! Ему предъявлено обвинение в совершении преступления, предусмотренного пунктом «б» части 2 статьи 120 Уголовного кодекса Республики Казахстан — изнасилование, совершённое с особой жестокостью либо с угрозой убийством или причинением тяжкого вреда здоровью. За такое преступление предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок от 5 до 10 лет, — произносит он ровно, без запинки, словно зачитывает из протокола, но взгляд его впивается в меня — спокойный, холодный, будто обсуждает погоду.— Отягчающим обстоятельствам является то, что преступление совершено против лица не достигшего совершеннолетия, что согласно части 3 статьи 120 УК РК предусматривает наказание в виде лишения свободы сроком от 10 до 20 лет.

Я замираю. Перестаю дышать. Всё вокруг плывёт, в глазах темнеет. Кажется, меня уносит в какой-то тоннель. Нет, это бездна. Холодная и пустая. И вдруг ледяные капли, словно иглы, вонзаются мне в лицо.

— Мирай, выпейте воды! — слышу голос следователя, но в глазах всё ещё темно.

Губами ощущаю край стакана, потом — воду. Делаю глоток.

Внутри всё клокочет, сердце бьётся, как пойманная в клетку птица, — требует вырваться, требует кричать, вопить, что никакого изнасилования не было.

Но велено молчать, «ничего не помнить». Иначе подставлю тётю Раю под монастырь. Или под эшафот. Она заверила, что Даурену ничего не будет. «Папаша постарается!» — её слова. «Такой мне здесь цирк с конями устроил. Грозился всю больницу разнести, а мне и Мае личный Армагеддон обещал, даже несмотря на то, что я его сучёныша из комы вытянула, а Мая вообще — с того света».

— Вы понимаете, насколько серьёзное это обвинение? — спрашивает следователь, глядя на меня сверху вниз.

Я молчу. Что мне говорить? Изнасиловал, но не с жестокостью. С нежностью? Или с жестокой нежностью — насиловал меня своими поцелуями? Всё это в мамином личном кодексе приравнивается к одному — изнасилованию. Поэтому она прёт, как танк, — «засадить мерзавца».

— Даурен Байжанов утверждает, что не насиловал вас, — продолжает следователь.

— Он помнит? — вырывается у меня.

— Смутно. Помнит только, как тело начало неметь, как отказывали конечности. Физически он НЕ МОГ вас изнасиловать, — говорит давяще, пронзая меня взглядом насквозь.

В этом взгляде я отчётливо читаю: «Признавайся, дура».

— Мирай, — голос его вдруг смягчается, но мне не легче. — Экспертиза подтвердила факт насилия, — он смотрит почти гипнотически. — Вам нужно лишь вспомнить и подтвердить это в суде.

— Как?! — срываюсь от его давления. — Я не могу заставить себя вспомнить, как бы ни старалась!

Замолкаю. Дыхание рвётся, сердце колотится. Врать тяжело. Я чувствую — он знает, что это ложь. Читает по глазам.

Закрываю глаза. Пытаюсь успокоить дыхание, заглушить биение сердца, перевести дух. Беру себя в руки.

— Думаю, суда вообще не будет, — говорю уже чуть спокойнее. — Даурен Байжанов — сын влиятельных людей. Всё замнут, как и раньше. Мама не всесильна — она не сможет им противостоять. А я… я ничего не помню. Поэтому не могу утверждать, изнасиловал он меня или нет.

На его лице появляется едва уловимая ухмылка. Глаза скользят по мне с каким-то усталым равнодушием или презрением.

— Отец Даурена Байжанова уже сложил мандат, — произносит он как бы между прочим. — История резонансная — замять не выйдет. Дело на особом контроле Генпрокуратуры и МВД.

— Резонансная? — вырывается у меня не без удивления.

В нашей глуши даже новость об убийстве всей семьей с детьми дальше района не ушла.

— Да, кадры из кафе разлетелись по всем сетям, — продолжает он спокойно. — На них видно, как Даурен Байжанов волочит вас внутрь кафе. А затем — видео уже после…

— Видео?.. — я не понимаю.

— На данном видео зафиксирован ваш голос. Вы утверждаете, что убили Байжанова, — делает короткую паузу.

А я не понимаю. Какие кадры? Какое видео?

— Согласно заключению судебно-психологической экспертизы, — продолжает он, — в момент записи вы находились в состоянии аффекта, вызванном совершённым против вас преступлением, — мужчина достаёт из папки лист бумаги и разворачивает передо мной. — В связи с этим вы не осознавали значения своих слов и воспринимали анафилактический шок Байжанова как следствие собственных действий.

Я смотрю и не могу понять — он меня спрашивает или утверждает, что всё именно так и было.

Но как бы там ни было, я машинально киваю.

— Подпишите здесь, — он протягивает мне другой лист и ручку. — Здесь уже стоит подпись вашей матери, как вашего опекуна.

Я узнаю почерк мамы — широкий, властный.

Ставлю свою подпись. Как печать на гробовой доске моей совести.

— Можно… посмотреть видео? — спрашиваю тихо, почти шёпотом.

Следователь бросает быстрый взгляд на дверь, затем достаёт телефон и открывает страницу новостного канала.

Наши с Дауреном имена и лица — крупным планом. Кадры драки, фото, где он уводит меня, а потом — отрывок видео, от которого кровь стынет в жилах.

Но ведь всё было не так!

Только кому я это скажу? Уже слишком поздно.

Резонанс набирает обороты: паблики трубят о «зверском изнасиловании», новостные каналы смакуют подробности.

Народ возмущён, требует сурового наказания. Феминистские сообщества и движения за права женщин настаивают чуть ли не на кастрации и пожизненном заключении.

Это уже не просто волна возмущения и протеста — это цунами, сметающее всё на своём пути.

Даже Фемида с её весами бессильна перед этим напором.

Когда говорит толпа, буква закона теряет голос.