Его ледяное сердце

72-й этаж и первые правила выживания

Утро второго дня началось с того, что я проснулась от собственного крика.

Приснилось, что стою в его кабинете голая, а он смотрит на меня тем самым взглядом, будто я ошибка в отчёте, которую нужно вычеркнуть навсегда.

В 6:17 я уже стояла под ледяным душем, пытаясь смыть этот сон с кожи.

Не получилось.

В метро я повторяла мантру:

«Ты стажёр. Ты никто. Он даже не вспомнит, как ты выглядишь».

Но когда в 8:57 я вышла из лифта на 72-м, он уже стоял у кофемашины и смотрел прямо на меня.

На нём был костюм цвета мокрого асфальта. Рубашка тёмно-синяя, почти чёрная. Галстук отсутствовал. Две верхние пуговицы расстёгнуты.

Я заметила татуировку, которая выглядывала из-под воротника: чёрный волк, оскалившийся на шее.

— Волкова, — сказал он, не отрываясь от телефона. — Ко мне. Сейчас.

Весь этаж замер.

Двадцать пар глаз провожали меня, как на похоронах.

Я вошла в его кабинет впервые.

Пространство размером с мою съёмную квартиру в Тамбове. Панорамные окна во всю стену. Москва лежала внизу, маленькая и покорённая.

Стол из чёрного дерева. На нём — только ноутбук, один лист бумаги и стакан с водой.

Никаких фотографий. Никаких личных вещей.

Он не предложил сесть.

Сам сел в кресло, откинулся назад и посмотрел на меня сверху вниз.

— Ты опоздала вчера на семь минут, — начал он без предисловий.

— Пробки…

— Меня не интересуют пробки. Меня интересует дисциплина. С этого дня ты приходишь в 8:30. Даже если метро взорвётся.

Я кивнула.

— Да, Артём Дмитриевич.

Он поморщился.

— Не называй меня так. Зови Северцев. Или господин Северцев, если хочешь жить долго.

Я сглотнула.

— Хорошо… господин Северцев.

Он долго смотрел на меня. Так долго, что я почувствовала, как пот стекает между лопаток.

— Садись, — наконец сказал он и кивнул на стул напротив.

Я села.

Он открыл ноутбук, повернул ко мне экран.

— Это материал, который ты вчера отправила в 23:47. Прочитай вслух первые три абзаца.

Я начала читать. Голос дрожал.

На третьем предложении он перебил:

— Стоп. Ты понимаешь, что написала полную чушь?

— Я… переделывала семь раз…

— И каждый раз хуже. У тебя есть талант делать дерьмо из дерьма, Волкова.

Я покраснела до корней волос.

— Я могу ещё раз…

— Нет. Теперь будешь делать под моим личным контролем. Каждый день в 20:00 ты приносишь мне новый вариант. Пока я не скажу «хорошо». Поняла?

— Да.

Он откинулся в кресле, скрестил руки на груди.

— Ещё одно. Кофе. Американо. Два пакетика стевии. Температура 62 градуса. Не 61. Не 63. Ровно 62. Если ошибешься, выльешь и сделаешь заново. Сколько бы раз ни пришлось.

Я кивнула.

Он встал, подошёл к окну, засунул руки в карманы брюк.

Спина прямая. Плечи широкие. Я невольно проследила взглядом за линией позвоночника под рубашкой.

— И последнее, — сказал он, не оборачиваясь. — Никогда не смотри мне в глаза дольше трёх секунд. Это раздражает.

Я моргнула.

— Хорошо.

Он обернулся.

— Можешь идти.

Я вышла из кабинета на ватных ногах.

Лиза, помощница Анны Сергеевны, поджидала меня у двери.

— Ну что? Жива?

— Пока да.

— Он тебе кофе заказал?

— Да.

Лиза закатила глаза.

— Поздравляю. Ты официально стала его личной рабыней. Предыдущая продержалась три недели. Потом уволилась и уехала в Непал искать себя.

Весь день я писала, удаляла, переписывала.

В 19:58 я стояла у кофемашины с термометром в руках, как идиотка.

62,0. Идеально.

В 20:00 я постучала в его кабинет.

— Войдите.

Он сидел в том же кресле, только пиджак висел на спинке. Рубашка расстёгнута ещё на одну пуговицу.

Я поставила кофе перед ним и положила распечатанный материал.

Он сделал глоток.

— 61,8. Переделать.

Я развернулась, пошла делать заново.

Второй раз — 62,1.

— Переделать.

Третий раз — ровно 62,0.

Он кивнул.

— Садись.

Я села.

Он взял красную ручку и начал вычёркивать целые абзацы.

Через сорок минут от моего текста осталось 30%.

— Перепишешь завтра. И так каждый день, пока не научишься. Свободна.

Я встала.

Уже у двери он сказал тихо:

— Волкова.

Я обернулась.

— Ты держалась неплохо. Для первого раза.

Это было почти похвалой.

Я вышла и впервые за два дня улыбнулась.

Вечером я вернулась домой в 23:40.

Сосед снова орал.

Я надела наушники, включила голосовое сообщение от мамы («Малыш, ты как там?») и заплакала.

Потому что устала.

Потому что страшно.

И потому что в голове крутилась одна-единственная мысль:

«Он сказал, что я держалась неплохо».

На третий день я пришла в 8:27.

Он уже был.

Стоял у окна, говорил по телефону на французском.

Когда я вошла с кофе, он закончил разговор и посмотрел на меня.

— Температура?

— 62,0.

Он сделал глоток. Кивнул.

— Молодец.

Я чуть не упала в обморок от счастья.

Так началась моя новая жизнь.

Каждое утро — кофе ровно 62 градуса.

Каждый вечер в 20:00 — разбор полётов.

Он ругался, вычёркивал, иногда бросал мои листы в мусорку прямо при мне.

Но ни разу не повысил голос.

И ни разу не уволил.

Через неделю я уже знала, как он любит, чтобы ему подавали документы (слева, угол 45 градусов).

Знала, что он ненавидит запах ванили.

Знала, что он никогда не ест в офисе, но всегда пьёт воду комнатной температуры.

И ещё я знала, что когда он смотрит на меня чуть дольше положенного, у меня перехватывает дыхание.

В пятницу Анна Сергеевна, моя руководительница, наконец-то вышла из отпуска.

Она вызвала меня к себе.

— Амалия, ты в курсе, что Северцев забрал тебя в личное подчинение?

— Нет…

— Теперь в курсе. Поздравляю. Или соболезную — сама ещё не решила.

Она вздохнула.

— Слушай, девочка. Я видела десятки таких, как ты. Красивые, умные, амбициозные. Он их ломает. Всех. Просто кто-то ломается быстрее, кто-то медленнее. Но ломается.

Я молчала.

— Ты ещё можешь отказаться. Переведу тебя в региональный отдел. Там спокойно.

— Нет, — сказала я твёрдо. — Я остаюсь.

Анна Сергеевна посмотрела на меня долго.

— Ну что ж. Тогда удачи. Она тебе понадобится.

В тот вечер я снова осталась до 22:00.

Он вызвал меня в 21:47.

— Волкова, поедешь со мной.

— Куда?

— На объект. Новый жилой комплекс в Хамовниках. Нужно посмотреть, что там на самом деле, а не то, что нам рисуют застройщики.

Я кивнула.

В лифте мы были одни.

Он стоял сзади, как в первый раз.

Я чувствовала его взгляд на своей шее.

— Нервничаешь? — спросил он вдруг.

— Немного.

— Не надо. Я не кусаюсь.

Я повернулась.

— А если я попрошу?

Тишина.

Он посмотрел на меня так, будто я только что подписала себе смертный приговор.

Лифт остановился.

Двери открылись.

Он вышел первым, не сказав ни слова.

А я осталась стоять, прижимая руку ко рту, потому что только что поняла:

Я только что перешла черту.

И обратного пути уже нет.