Оковы любви

Глава 16

Где я?

Пальцы судорожно сжимают атласную наволочку цвета слоновой кости, вышитую золотыми нитями. Каждая мышца в теле ноет, словно по мне проехался бронированный лимузин, но я всё ещё жива.

Я медленно моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд. Воспоминания накатывают удушающими волнами: великая Лейла аль-Файсал — её змеиные глаза, наполненные чистой ненавистью, резкий удар по лицу, обжигающая боль, падение в бездну…

А потом — вязкая, удушающая темнота.

Осторожно касаюсь своего лица кончиками пальцев. Кто-то — вероятно, личный врач — профессионально обработал ссадины. Кожа пощипывает от какой-то дорогой заживляющей мази с тонким ароматом лаванды. Под чужой пижамой из кашемира (мягкого, как облако, пахнущего свежестью и древесными нотами дорогого парфюма) ощущаются аккуратно наложенные бинты на рёбрах.

«Почему я здесь?» — вопрос эхом отскакивает от стен.

Мой голос звучит хрипло, незнакомо, словно принадлежит кому-то другому.

Слёзы подступают к глазам, горячие и предательские, но я резко провожу ладонью по лицу, стирая их. Нет, я не позволю себе проявить слабость. Не перед ними. Никогда.

Мысли мечутся в голове, как пойманные в золотую клетку птицы: великая Лейла аль-Файсал, её ледяной голос, наполненный ядом, жестокие удары… а потом — беспросветная тьма.

И теперь я здесь. В чужом доме. В чужой постели, окружённая роскошью, которая кажется оковами. В комнате, где каждая деталь кричит о власти и богатстве: от мраморного пола до хрустальных светильников, от шёлковых штор до антикварной мебели.

Мой разум лихорадочно перебирает все детали произошедшего, пытаясь найти выход из этой золотой ловушки, пока тело продолжает болеть, напоминая о пережитом кошмаре.

Где-то вдалеке тикают старинные часы, их мерный ритм словно отсчитывает оставшиеся мне минуты свободы.

А потом я вспоминаю, словно это был сон. Меня забрал из чужого дома Аль-Камаль Аль-Файсал. Точно! Я подумала, что по поручению брата… но мозг услужливо напомнил, что они враждуют. Значит, нет? Тогда как?

Я видела его раньше — всегда издалека. На светских раутах, где он держался в тени, но всё равно притягивал взгляды. В дорогих ресторанах, куда его впускали без очереди. Но тогда между нами всегда была толпа, стекло машины, десятки людей.

Однажды он повернулся ко мне, и я впервые увидела его. Не фотографии в таблоидах, не силуэт в дверном проёме кабинета Амира — его настоящего.

Его фигура — словно высеченная из мрамора статуя, каждая линия тела говорила о силе и грации. Плечи — мощные, но не массивные, а гармонично сложенные, под тонкой тканью рубашки проступали изящные линии мускулов. Его руки — сильные, с длинными пальцами и заметными венами, на одной — шрам, белой линией пересекающий смуглую кожу.

Но больше всего — его глаза. Тёмные. Не просто карие — глубокие, как ночь за городом, где небо сливается с землёй. В них не было ни капли притворства.

Как будто кто-то провёл раскалённым лезвием по обнажённой душе. Мурашки побежали вниз по позвоночнику, и я непроизвольно сжалась. Только потом осмелилась поднять глаза.

Я лишь на секунду заглянула в кабинет — нужно было передать Амиру сообщение от управляющей домом по поводу зверинца. Они сидели у окна, Амир и тот незнакомец с холодными глазами, обсуждая что-то важное. Я уже собиралась безмолвно закрыть дверь, но…

И тогда он поднял глаза.

Не Амир.

Аль-Камаль.

Время встало.

Его глаза — поглощающие, как бездонный колодец — намертво приковали меня к месту. В них не было ни любопытства, ни вежливой отстранённости. Только интерес. Хищный. Собственнический.

Он сидел в кресле, полускрытый тенью, но его взгляд прожигал меня насквозь. Не просто смотрел — пожирал. Голодный. Так смотрят на последний глоток воды в пустыне. На единственную затяжку после долгого отказа.

Его глаза не отпускали. В них не было ни капли стыда, только жажда. Я чувствовала, как горячая волна поднимается от живота к груди. Не страх — возбуждение. Опасное, запретное.

Жар лизнул по шее, остановился в солнечном сплетении, где бился пульс. По спине побежал ледяной холодок. Кто этот человек?

Амир даже не обернулся — он был весь поглощён беседой.

Я замерла на пороге, внезапно осознав, что совершила ошибку. В кабинете было слишком тихо, несмотря на мужские голоса. Как перед битвой.

Моё сердце сделало странный кульбит — не от страха, нет. От чего-то гораздо опаснее.

Его взгляд — не просто интерес. Что-то большее, первобытное, древнее. Оно пробуждало во мне чувства, о существовании которых я даже не подозревала.

Его глаза продолжали удерживать мой взгляд, невидимые нити связывали нас. Я чувствовала, как воздух наэлектризовался, как будто сама вселенная замерла в ожидании чего-то неизбежного.

И тогда, в этот краткий миг, я осознала, что мужчина — не просто незнакомец. Он брат мужа… брат шейха…Всё в одном.

Словно во сне, я отступила назад, но его взгляд преследовал, отпечатываясь в моей памяти, как клеймо. Лип… С того дня я не могла забыть его глаза. Они стыли в снах, в мыслях, в каждом вздохе.

Как не предсказуем мир…

Я тогда не побежала сразу.

Сначала — шаг. Потом ещё один. Тихо. Будто под гипнозом, в котором каждая клеточка тела сопротивляется, но разум парализован.

Но когда дверь закрылась, ноги сами понесли меня прочь, словно пытаясь убежать от самой себя, от правды, которая только что открылась.

Амир … не заметил и слава богу.

Я закрываю глаза — и сразу всплывает его лицо во время того разговора с Аль-Камалем. Не выражение успешного человека, а что-то… другое. Почти ненасытно безумное, граничащее со страхом и яростью.

И тогда приходит осознание: Амир не просто не любил Аль-Камаля, он ненавидел его и боялся. Боялся до дрожи в коленях, до пота на лбу.

Слюна во рту кажется мне горькой, как полынь. Я сглатываю её, замечая, как дрожат пальцы, как предательски трясутся руки.

А их мачиха… Достаточно одного воспоминания о её ледяной, змеиной улыбке — и по спине пробегает волна ледяного ужаса.

Медсестра вошла без стука. Высокая, в белоснежном халате, с подносом, где аккуратно разложены бинты, мази и что-то ещё — блестящее, металлическое, пугающее своей неизвестностью.

— Раздевайтесь, — её голос звучал так равнодушно, будто она просила передать соль за ужином, будто я была не человеком, а куском мяса на разделочном столе.

Мои пальцы задрожали, когда я потянулась к пуговицам пижамы (его, слишком большой, пахнущей им — древесным ароматом, смешанным с чем-то терпким и мужским).

«Не показывай страх. Ни за что», — твердила я себе, но внутри всё сжималось в тугой комок ужаса.

Она ждала, уставившись в стену за моей спиной.

Будто я — предмет.

Грязная кукла, которую нужно починить перед возвращением хозяину.

Я сбросила рубашку, стараясь не застонать, когда ткань задела ушиб на плече, там, где кожа горела огнём.

— На живот, — приказала она, даже не взглянув на меня, словно я была не более чем очередным пациентом в длинном списке.

И тогда я поняла: «Я — вещь. Просто вещь в их руках».

Понимание обрушилось сокрушительной волной, пронзительнее любых прикосновений, скользивших по моим ссадинам. Женщина накладывает повязки с той же отстранённостью, с какой реставратор чинит ветхую мебель — лишь бы выдержала, лишь бы функционировала, лишь бы выполняла своё предназначение.

Стискиваю челюсти, пока едкая жидкость разъедает рану на рёбрах, пока её движения выдают полное пренебрежение, пропитанное высокомерием. В каждом её действии читается: я для неё не человек, а вещь, подлежащая ремонту.— Держитесь, — бросает она, но в голосе нет ни поддержки, ни жалости. Только холодная инструкция, приказ, от которого хочется съёжиться в комок.

Мой взгляд упирается в подушку, где играют блики от хрустальной люстры. Тени на стенах кажутся угрожающими, а любой шорох заставляет вздрагивать в ожидании новой боли.

«Что я здесь делаю?» — этот вопрос пульсирует в голове, словно назойливая муха. И тут же приходит ответ: я здесь потому, что так захотел Аль-Камаль. Его решение — закон.

Медсестра продолжает своё дело, затягивая бинты всё туже. И с каждым её движением внутри что-то ломается. Не тело — оно уже достаточно пострадало. Ломается гордость, то, что делало меня личностью, а не просто вещью.

Солнечный свет проникает сквозь шёлковые шторы, оставляя на ногах тёплые блики. Они словно пытаются согреть, подарить хотя бы иллюзию заботы. Я сажусь на краю огромной кровати — слишком роскошной, слишком чужой, пропитанной чужими запахами. Пижама скользит по чувствительной коже, а руки, прижимающие её к груди, всё ещё дрожат.

Каждый вздох даётся с трудом, каждое движение отзывается болью. Но хуже физической боли — осознание собственной беспомощности. Я словно пленница в золотой клетке, красивая игрушка для чьего-то развлечения.

Дверь открывается бесшумно. Кто-то вторгается в мою жизнь без предупреждения, стирая последние границы безопасности.