Оковы любви

Глава 11

Когда её нашли, Аль-Камаль даже не колебался. План созрел в его голове мгновенно — именно такой сценарий он бы и придумал сам.

Василиса стала для него идеальным трофеем. Живым доказательством того, насколько слаб и порочен Амир. Тот не смог ни удержать её, ни защитить. Захватив девушку, Аль-Камаль словно наносил сокрушительный удар по самому уязвимому месту брата, символически уничтожая его мужское достоинство. Теперь она принадлежала ему — и это его победа.

Она превратилась в смертоносное оружие против Амира. Каждая царапина на её теле, каждое свидетельство «заботы» брата могло быть использовано в его игре. Её история, её слова, её память — всё это становилось инструментом давления в их бесконечной клановой войне.

Аль-Камаль понимал: спасти из одной клетки, чтобы заточить в другую, куда более изощрённую — вот истинное проявление власти. Он дарил ей жизнь, но на своих условиях. Создавал ту самую токсичную связь между спасителем и жертвой, где грань между защитой и насилием стиралась окончательно.

Теперь она принадлежала ему целиком — душой и телом. И даже если она верила, что Амир придёт за ней, Аль-Камаль уже знал: эта вера станет её последним заблуждением.

Но где спрятать такое сокровище? Существо, способное принести столько привилегий и власти? Его взгляд остановился на вилле — его родном доме, доме его приемной матери. Идеальное убежище. Реконструкция завершена, и драгоценный Амир ни за что не посмеет там искать. Он ненавидит Лейлу аль-Файсал — ту, кого винил в смерти родной матери, что не явится сюда.

Вилла превратится в идеальный психологический капкан, многослойный и изощрённый.

Место, куда даже слуги заходили лишь раз в неделю для уборки, станет идеальным укрытием. Для семьи это почти усыпальница, храм, где время застыло в день ухода матери Амира. Кто станет искать живую девушку в этой гробнице памяти? Даже сама Лейла использовала виллу от случая к случаю…

Ирония ситуации доставляла особое удовольствие. Амир знал о существовании виллы. Мысль о том, что его драгоценная беглянка находится в месте, связанном с женщиной, которую он так ненавидел, а Аль-Камаль боготворил, была верхом надругательства. «В доме моей приемной матери, той, кого ты презираешь, я держу то, что дорого тебе», — словно говорил Аль-Камаль.

Мраморные залы с покрытыми ремонтной пылью с чехлами, старинные арабские трюмо, хранящие запах давно ушедших духов… И посреди этого — Василиса, блуждающая по комнатам в ночной рубашке. Или без… он еще не решил. Как грешная тень той, кто когда-то властвовала здесь…И умерла.

Полная изоляция усилит эффект. Только он будет приезжать раз в два дня, принося с собой новую реальность. В этих стенах, пропитанных историей и страданиями, Василиса станет частью его личного мира. Мира, где правила будет диктовать он, а память о прошлом послужит лишь декорацией для его игры.

Здесь, в этом святилище боли и власти, начнётся её новое существование — существование пленницы в золотой клетке, где каждый камень будет хранить тайну, а каждая тень сможет скрывать его присутствие.

Он представит, как она бесцельно бродит по пустым залам, как отражается в старинных зеркалах, как вдыхает аромат давно ушедших времён. И как с каждым днём всё больше погружается в созданную им реальность, где единственным хозяином положения будет он сам.

***

— Не смотри назад, — прошипел водитель, выворачивая руль. — Твоя новая жизнь началась.

Я сжала кулаки до боли, ногти впились в ладони. Слёз не было. Только ледяная пустота внутри и крошечный, тлеющий уголёк надежды.

Машина резко затормозила. Я инстинктивно рванулась к двери, пальцы судорожно схватили ручку. Бесполезно — заперто. Охранник схватил меня за плечи, его пальцы впились в кожу, словно стальные тиски.

Я кричала, билась, царапалась, но он лишь смеялся — низким, хриплым смехом, наслаждаясь моим страхом.

— Тихо, шармута, — прорычал он, придавливая меня к сиденью. От его дыхания пахло табаком и чем-то тошнотворно-кислым. — Хозяева не любят шумных.

Дверь распахнулась, и меня практически выкинули наружу. Ноги подкосились, но охранник не дал упасть — грубо потащил к чёрной двери особняка.

Внутри пахло цветами… сладкими, приторными. Этот запах только усиливал тошноту от происходящего. Каждый шаг давался с трудом, каждый вдох казался последним глотком свободы.

Я понимала — это только начало кошмара. Начало пути в место, откуда нет возврата.

Охранник с ухмылкой подталкивает меня вперёд. Мраморный пол блестящий и новый обжигает холодом не только ноги, но и взгляд. Высокие потолки многократно усиливают каждый мой прерывистый вздох. Роскошь вокруг кажется издевательством — золотые люстры, шёлковые портьеры, всё это лишь маскирует истинную сущность места: золотую клетку.

Мужчина толкает меня, и я падаю на колени перед Великой шейхиней, нынешней женой эмира. Сердце замирает от ужаса. Её трость отстукивает ритм по полу, звук эхом разносится по залу, заставляя прислугу застыть в благоговейном молчании.

— Это та самая… ничтожество, — её голос скрежещет, словно металл по стеклу, заставляя кожу покрываться мурашками. Она наклоняется, тростью поднимает мой подбородок, вынуждая встретиться с её ледяными глазами. — Какая жалкая.

Я дёргаюсь, пытаясь вырваться, но охранник мгновенно сжимает мои плечи, удерживая на месте. Великая Лейла аль-Файсал усмехается, её губы растягиваются в холодной, лишённой тепла улыбке.

— Мой сын обожает ломать таких, как ты, — она делает пренебрежительный жест рукой, от которого мороз по коже.

Страх смешивается с яростью. «Сын! Какой сын?» — пульсирует в мозгу. Она осматривает меня с головы до ног, в её взгляде — лишь безразличие и презрение, словно я не более чем надоедливое насекомое.

— Где мой отец?! — выкрикиваю я, борясь с дрожью в голосе. — Что вы с ним сделали? Отвечайте!

Но она лишь усмехается, наслаждаясь моим отчаянием. Её тонкие брови слегка изогнулись в насмешке, но лицо осталось непроницаемым, словно высеченным из мрамора.

— Ты осмеливаешься говорить? — прошипела Великая шейхиня, и в её голосе зазвенела ярость. — В этом доме вопросы задают только хозяева.

Её слова, острые клинки, вонзаются в моё сознание. Я чувствую, как воздух вокруг тяжелеет, пропитанный властью и презрением. Этот дворец — не просто стены и золото, это плоть её могущества, каждый камень здесь дышит её волей.

Она нависает надо мной скалой. Её тень, длинная и угрожающая, ползёт по полу, как змея перед атакой. Пальцы, унизанные перстнями, крепко сжимают резную трость — оружие не менее опасное, чем кинжал.

Аромат дорогих благовоний смешивается с запахом власти и угрозы. Придворные застыли в безмолвии, ожидая её следующего движения.

Пот струится по спине, но я поднимаю голову выше. Её мир — паутина, но я ещё не стала пленницей. После всего, что я пережила… нет.

— Подчиняться? Где мой отец? Что вы с ним сделали?

Охранник делает шаг вперёд, но я не отступаю.

Её глаза вспыхивают гневом. Трость молнией взмывает в воздух и обрушивается на мой живот. Я падаю на колени, но не сдаюсь.

Она наклоняется, её дыхание обжигает мою щёку:

— Ты будешь тем, кем я прикажу. Рабом. Трофеем. Мертвечиной.

Резким движением она бросает на пол паспорт моего отца и мой. Они шлепаются по мрамору, оставляя тёмный след. Кровь на его уже успела засохнуть.

— Выбирай свою судьбу.

— Будьте прокляты! — выплёвываю я, с ненавистью глядя ей в глаза. — Я не сломлюсь.

Её смех звучит, как звон разбитого стекла.

Трость рассекает воздух с жутким свистом, словно ятаган в руках палача. Первый удар обрушивается на плечо — вспышка боли ослепляет, зубы впиваются в губы до крови. Второй удар приходится по рёбрам, и я слышу свой хриплый вдох, будто лёгкие наполнились битым стеклом.

— Грязная тварь! — визгливый голос разрезает воздух, как нож. — Ты смеешь открывать рот в моём присутствии?!

Трость взлетает вновь — на этот раз по спине. Тело складывается само собой, но я упрямо поднимаю голову. Кровь на губах солёная, моя собственная. Прислуга замерла в отдалении, боясь даже дышать. Великая мать тяжело дышит, её морщинистое лицо багровеет, но в глазах не просто гнев — наслаждение.

— Я… не… ваша! — каждое слово даётся с болью, но я выплёвываю их, как проклятия.

Она замирает. Тишина опускается тяжёлым покрывалом. Затем — её ледяной смех, похожий на звон разбивающегося стекла.

Трость опускается снова — хруст костей, вспышка боли. Кровь струится по спине, слёзы размывают её следы на щеках. Я закрываю голову руками, но она продолжает бить — по рукам, по бёдрам, везде, где осталась целая кожа.

— Мерзавка! — её слюна летит мне в лицо. — Думаешь, Аль-Камаль тебя защитит?

Новый удар валит меня на бок. Я сворачиваюсь клубком у её ног, кожа горит огнём, в ушах звенит. Она тяжело дышит, но не останавливается. Трость продолжает своё смертоносное танец — по рукам, по спине, по всему телу.

— Ты… ничтожество… — шипит она, как ядовитая змея. — Ты — пыль, которую не стряхивают, а стирают с подошв. Мой сын коллекционирует даже мусор, если тот блестит. Ты — дым без огня. Исчезнешь, и никто не заметит. «Раньше таких, как ты, использовали и выбрасывали в пустыне. Ты даже не вещь. Вещи хранят. Ты — упаковка, которую рвут и забывают.

Мир расплывается перед глазами. Голоса прислуги доносятся издалека. Последнее, что я вижу перед тем, как тьма поглощает меня — её туфли, испачканные моей кровью.

— Уведите её подальше отсюда, — приказала Великая шейхиня, её голос звучал холодно и непреклонно. — Пусть никто не видит её страданий.

Охранник заколебался, его рука крепче сжала рукоять пистолета.

— Но госпожа… — начал он, но осёкся под её ледяным взглядом.

— Ты смеешь перечить мне? — её глаза сузились, в них вспыхнул опасный огонь. — Помни своё место, пёс. Аль-Камаль силён, но моя власть древнее и крепче. Одно моё слово — и твоя голова скатится с плеч быстрее, чем ты успеешь помолиться.

Охранник побледнел, его кадык дёрнулся.

— Я лишь забочусь о безопасности… — пробормотал он.

— Молчи! — она ударила тростью по полу, звук эхом разнёсся по залу. — Делай, как велено. Или ты хочешь проверить, насколько быстро я могу лишить тебя всего? Твой хозяин — пыль под моими ногами. А ты — и подавно.

Придворные за её спиной перешёптывались, но никто не осмеливался вмешаться.

— Да, госпожа, — наконец выдавил охранник, склоняясь в глубоком поклоне. — Как прикажете.

— Вот и хорошо, — она улыбнулась, но в этой улыбке не было тепла. — Уведи её. И помни: ослушаешься — умрёшь.

Охранник, не поднимая глаз, кивнул и жестом приказал унести меня. Кто-то взял меня на руки. Его лицо выдавало внутреннюю борьбу, но власть Великой шейхини была неоспорима. Даже сам Аль-Камаль не осмелился бы перечить её воле.