Предел икон

Глава 10-1

Лагерь приходил в движение раньше, чем в оконном проеме померкли последние звезды. Глаза резало, словно под веки насыпали песка — за тягучие часы ночи я так и не провалилась в спасительное забытье. Стылый предутренний холод просачивался под тонкую ткань пальто, оседая глубоко в суставах ноющей болью. Вперив невидящий взгляд в чернеющее небо, я беззвучно, шевеля лишь пересохшими губами, просила у Господа прощения. За свои ошибки. За глупое, самоубийственное безрассудство, моля лишь о шансе пережить его последствия.

Животный инстинкт вопил о приближающейся угрозе, стягивая грудную клетку так, что каждый вдох давался с трудом.

Снаружи нарастали звуки: хруст мелкого гравия под тяжелыми армейскими ботинками, лязг металла, короткие гортанные переклички. Чужое, враждебное пространство просыпалось, сжимаясь вокруг моей комнаты плотным кольцом.

Пульс рваными толчками отдавался в основании шеи. Ладони, стянутые жесткой веревкой, сделались влажными и ледяными. Сознание лихорадочно подкидывало картинки предстоящей встречи, воссоздавая тяжелую, подавляющую массу Рамиля аль-Хакима и его жесткий, препарирующий взгляд. Я понятия не имела, какие именно вопросы он собирается выбивать из меня на допросе, но интуиция кричала: это будет информация, которую нельзя выдавать. Мой крошечный шанс на выживание строился на зыбкой надежде — прощупать его намерения, уловить логику этого жестокого человека и попытаться сбить его с толку раньше, чем он поймет, что я пустышка.

Лагерь разбили на руинах какого-то забытого богом селения прямо посреди аравийских песков. Днем безжалостное солнце выжигало здесь всё живое, заставляя воздух дрожать над дюнами, а ночью температура рушилась вниз, накрывая пустыню ледяным панцирем. Эти климатические качели выматывали тело быстрее любых физических нагрузок, вытягивая последние моральные силы. Вездесущий песок, приносимый частыми бурями, оседал плотным слоем на коже, одежде и вещах, создавая вязкое, давящее ощущение остановившегося времени.

Небо едва подернулось розовым светом рассвета, когда за мной пришли двое боевиков. Они грубо сдернули путы, позволив мне на пару минут отойти в отхожее место — зловонную, задыхающуюся от антисанитарии яму, — а затем жесткая веревка снова стянула запястья за спиной. Меня повели на встречу.

Территория представляла собой хаотичное нагромождение брезентовых палаток и временных построек, обнесенных ржавой колючей проволокой. Под ногами путались брошенные ящики с боеприпасами, в воздухе висел запах оружейной смазки и прелого песка. Меня вели к центральному, самому крупному зданию. С каждым шагом лопатки сводило от напряжения — я кожей чувствовала тяжелые, плотные взгляды боевиков. Они сидели у костров, чистили оружие, но каждый отрывался от своего дела, чтобы проводить меня долгим вниманием. В этом густом воздухе физически ощущался первобытный мужской голод, делая мою уязвимость пугающе осязаемой. Со связанными руками мне оставалось лишь держать спину неестественно прямо, цепляясь за жалкие остатки собственного достоинства.

У входа в дом я остановилась, с трудом сглотнула и подняла глаза на конвоира:

— Киф… пожалуйста, развяжите меня. Хотя бы на время. Это унизительно.

Он не удостоил меня ответом. Молча, массивным плечом откинул тяжелый резиновый полог, служивший дверью, и втолкнул внутрь. Воздух в тесной приемной казался спертым. Желудок скрутило спазмом от неизвестности.

— Жди здесь, — велел он и скрылся в соседнем помещении.

Колени дрогнули, и я тяжело опустилась на жесткий стул.

— Ух ты, а она действительно красива, — донесся из-за тонкой перегородки голос Кифа на арабском. Он докладывал о моем присутствии. — Жаль, что она вроде как сильно связана с верой?

— Она не совсем обычная, — в голосе Рамиля лязгнуло глухое раздражение. — Столько упрямства в ней. Но вряд ли имеет отношение к вере.

— Что ты хочешь этим сказать?

Рамиль, человек, чья кожа огрубела в многолетних бойнях за землю и ресурсы (включая нефть), мыслил иными категориями. Религиозные тонкости он переводил на понятный ему язык лояльности. Он слишком хорошо знал: богатства, пульсирующие в недрах его земли, притягивают как врагов, так и союзников. Борьба была для него не просто делом чести, а биологической необходимостью выживания народа.

— Православный — это как новобранец, который еще не прошел подготовку и не дал присягу своему богу, — пояснил он.

— Ты думаешь, она скажет правду? — прищурился Киф. В его тоне подозрение смешивалось с удивлением.

Рамиль поморщился, делая глоток обжигающего утреннего кофе.

— Она слишком напугана, чтобы лгать. Да и чтобы говорить тоже, если уж на то пошло.

— И слишком красива, чтобы жестко её допрашивать? — заметил Киф.

Рамиль бросил на брата тяжелый, саркастичный взгляд, но его мозг уже работал как часы, просчитывая варианты.

— Я хочу знать, насколько хорошо защищены территории Никонова и где именно они находятся. Любая информация пойдет в дело. В противном случае тебе придется завершить начатое вчера путешествие туда. — Он с глухим стуком опустил кружку на стол. — Приведи её ко мне.

Дверь распахнулась. Киф приблизился, обхватил меня за предплечье своей массивной, широкой ладонью и рывком поставил на ноги. От его габаритов веяло такой несокрушимой, грубой силой, словно меня тащил за собой ствол векового дерева. Слухи о людях Рамиля не преувеличивали — и это была лишь его «правая рука».

Рамиль мерил шагами просторную комнату, но замер, как вкопанный, стоило мне переступить порог. Дыхание перехватило, но я заставила себя вскинуть подбородок. Гордо выпрямившись, игнорируя саднящую боль в стянутых плечах, я встретила его темный взгляд. Паника била по нервам, но я наглухо заперла ее внутри, выставив вперед единственное оружие — холодное презрение.

Араб сканировал меня с головы до ног. И он это заметил.

— Презрение — и ни следа слез. Только решимость не поддаваться страху, — неожиданно, словно препарируя мою выдержку, резюмировал он.

В его глазах мелькнуло понимание. Наверняка он собирал досье на своего врага, Константина Никонова, и слышал о его детях. Обо мне информации всегда было мало. В наших кругах меня называли «бедствием», ходили слухи, что я — ледяная гордячка, наследница со столь огромным состоянием, что ни один мужчина не достоин стоять рядом. Да, Макс постарался на славу, распуская эти сплетни. Вдобавок ко всему, шептались, что я не отличаюсь привлекательностью, компенсируя это распущенным нравом и тупизной. Настолько неуправляемая и проблемная, что семья предпочла оборвать со мной связь. И это было отчасти правдой.

Сейчас мое лицо было покрыто въевшейся грязью. Со стороны трудно было определить, обладаю ли я той самой утонченной красотой, которую приписывают русским девушкам. Но одно я знала наверняка: вместо жалких, истеричных слез, которых он ожидал от сломленной пленницы, я смотрела на него в упор, полная упрямой решимости.

— Аллах, да ты настоящая гордячка, — с легкой, почти одобрительной насмешкой произнес он. В его глубоком голосе скользнули нотки удивления. Смуглые брови взлетели вверх, а губы изогнулись в кривой, саркастической улыбке.

Мышцы шеи стянуло от напряжения, когда я вскинула подбородок еще выше, отвечая на его темный взгляд прямым, немигающим фокусом. Без единой попытки отстраниться.

— Да, — на одном дыхании вытолкнула я.