Я что, влюбилась сама в себя?

Глава 4. ДНК, LSD и прочие буквы

Лекса исчезла на три дня. Всё, что осталось — пустые пробирки с надписью «Спасибо за ДНК» и Гизмо, который теперь спал на моей клавиатуре, приговаривая во сне: «Бессмысленно… но вкусно…». Я сидела перед монитором, пытаясь расшифровать её последний эксперимент — файл с названием «Сюрприз.exe», который она оставила вместо моих исследований. Курсор мигал, будто дразнил: «Открыть? Не открыть? Сжечь компьютер?».

Решение пришло с пятой чашкой кофе. Я достала из сейфа ампулу с жидкостью цвета лунного света — тот самый галлюциноген, созданный для «изучения нейронных связей у крыс с кризисом идентичности». Шприц дрожал в руках, когда я вводила препарат в вену. «Чтобы понять её, нужно стать ею», — пробормотала я, хотя голос звучал как у персонажа плохого триллера.

Первые минуты ничего не происходило. Только Гизмо уставился на меня, медленно моргая:— «Ты либо гений, либо идиот. Но, учитывая твои последние решения, склоняюсь ко второму».

Потом стены задышали. Лаборатория превратилась в аквариум с жидкостью, переливающейся всеми цветами радуги, которую вырвало после новогоднего корпоратива. Пробирки на столе запели хором на латыни, а мои руки стали прозрачными, как желатин.

— Алекс! — чей-то голос прозвучал за спиной.

Обернувшись, я увидела Гизмо. Но не того, что сидел на столе, а гигантского, размером с пуму, с крыльями, на которых мерцали цитаты Кафки. Рядом с ним за зеленым сукном сидел… Ницше. В смокинге и с покерной фишкой вместо монокля.

— Входи, — сказал философ, раздавая карты. — Ты в игре. Ставка — твои пробирки.

Я села на стул, который оказался сделан из моих старых дневников. Гизмо положил лапу на колоду:— «Игра началась, когда ты родилась. Но правила придумала не ты».

— Что я должна делать? — спросила я, разглядывая карты. На них вместо мастей были символы: двойная спираль, взрывающаяся звезда, бензопила и банка тунца.

— Понять, — ответил Ницше, бросая фишки в центр стола. — Что первично: страх или желание?

— Глупости, — фыркнул Гизмо. — Первичен тунец. Все остальное — производные.

Партия длилась вечность. Я проигрывала пробирки одну за другой, пока Ницше смеялся, а Гизмо комментировал каждое действие:— «Ты играешь, как будто жизнь имеет смысл. Это твоя ошибка».

Вдруг дверь лаборатории распахнулась, и ворвалась Лекса. В реальности? В галлюцинации? Её кожа светилась, как экран монитора, а в руках она держала бензопилу, извергающую искры.

— Ты думала, спрячешься в своих фантазиях? — крикнула она, рубя воздух. — Я везде!

Ницше исчез, оставив на столе записку: «Бог мёртв, а ты следующая». Гизмо взмахнул крыльями, превратившись в размер с хомяка, и залез мне в карман:— «Беги. Она хочет не пробирки — твою душу. Хотя, возможно, это одно и то же».

Лекса приближалась, её смех сливался с рёвом бензопилы. Я побежала, но ноги проваливались в пол, как в зыбучий песок. Стены плавились, оставляя за собой следы в виде уравнений, которые я никогда не понимала.

— Ты не сбежишь! — кричала Лекса. — Я — это ты! Твоя тень, твой страх, твоё…

Удар. Я упала, ударившись головой о стол. Реальность вернулась резко, как пощёчина. Гизмо сидел на моей груди, тыкая лапой в лицо:— «Просыпайся! Ты слила все пробирки в покере с призраком!»

Я села, потирая виски. Лаборатория была разгромлена: шкафы открыты, формулы на доске перечёркнуты словом «ДУРА», а на столе стояла банка тунца с запиской: «Спасибо за игру. Лекса».

— Она… она была здесь? — спросила я, всё ещё чувствуя вкус металла на языке.

Гизмо прыгнул на стол и начал вылизывать лапу:— «Она везде. Ты сама её впустила. И теперь платишь пробирками».

Я поднялась, шатаясь, и подошла к сейфу. Пусто. Все образцы ДНК, все данные — исчезли. Осталась только карта с изображением бензопилы и надписью: «Следующий раунд — твоё сердце».

— Что мне делать? — прошептала я, сжимая карту в дрожащих пальцах.

Гизмо вздохнул, прыгнул на плечо и уткнулся мокрым носом в щёку:— «Начать с консервов. Потом — спать. Завтра придумаешь, как спасти мир. Или хотя бы свои носки».

Я открыла банку тунца, запах которого внезапно показался единственной реальной вещью в этом безумии. Лекса где-то смеялась. Или это эхо галлюцинаций? Гизмо, жуя, пробормотал:— «Не ищи смысла. Просто ешь. Иногда тунец — это просто тунец».

Но я знала — это неправда. В моей жизни не осталось ничего «просто». Даже консервы теперь пахли предательством.