Асур

61.

61— Вот примерно такая, Кляйн, вас ожидала судьба, — тут Андрей Юрьевич Щербаков замолчал и посмотрел на Семена.

— Офонареть, — сказал Семен и рефлекторно потрогал рукой шею, которую должен был передавить шнур от занавесок в каюте. Также Кельвину было любопытно взглянуть и на сам шнур, которым его должны были удавить, но занавески сейчас были сдернуты, а в помещении каюты царил полный хаос.

Столик был перевернут, на полу около иллюминатора лежала искалеченная тумба. Повсюду видны были осколки двух огромных ваз — красной и зеленой, что раньше стояли в углах. Явственные следы крови на полу и постельном белье обеих кроватей делали картину этого хаоса гнетущей. В довершение всего этого беспорядка прямо посреди каюты лежал обездвиженный человек с руками в наручниках за спиной. Человек этот был, очевидно, без сознания, на голове этого человека была свежая длинная кровоточащая ссадина, и человека этого Семен знал.

Это был Джон Полак.

— То есть как это —  Кляйн все еще пребывал в растерянности. — То есть вы все это видели в контурах будущего?

— Да, — ответил Щербаков.

— Так зачем же тогда… Отчего было не допросить Полака на подводной лодке? Они же больше суток на ней колдыбахались!

— На подводной лодке, Семен, Полака допросить нельзя было оттого, — ответил Андрей Юрьевич, — что для третьего человека места на субмарине типа «Тритон» уже нет. Там и для двоих условия такие… Очень сильно стесненные условия. Подлодки, невидимые для береговых радаров, не бывают больших размеров.

Кляйн протянул «а-а-а-а», потом задумался и еще раз попытался осмыслить то, что рассказал ему АЩ.

— Ну хорошо… — сказал Семен. — Ну усыпили бы его прямо в подводной лодке… И сгружали бы уже здесь его теплого.

— Рассматривали и такой план, — ответил Линкси. — Но не приняли как несостоятельный. Если вы забыли, Кляйн, асуры умеют управляться со своей физиологией.

— И что? — не понял Кельвин.

— И то, что совсем уж мгновенных снотворных в природе нет. Соответственно, у Полака было бы время взять ситуацию под свой контроль. Что бы произошло потом? Потом Полак бы задушил, как котенка, пилота подлодки. И уплыл бы к чертовой бабушке в неизвестном направлении. Да и вообще, Кляйн, я не очень понимаю, — Щербаков выказал некоторую раздраженность, — чем вы, собственно говоря, недовольны? Вы что, разве как-то пострадали в этой ситуации?

— Ну, пострадать может быть и не пострадал… — тут Кельвин понял, что им просто движет огромный страх перед своей несостоявшейся смертью, и ему стало стыдно.

…Ночью Семен внезапно проснулся в кромешной темноте от грохота и шума. Почти сразу он понял, что в каюте происходит драка — и страшно перепугался.

Долгие мучительные секунды он вообще не понимал, что происходит. Кляйн по звукам отчетливо слышал, что кто-то с кем-то боролся, валилась на пол мебель, билась посуда, кто-то пыхтел и ругался. Затем что-то тяжело ухнуло о стену, и Кельвин понял, что это была попытка высадить иллюминатор чем-то из мебели, вероятнее всего, тумбой.

Семен подумал было уже как-то перебраться на пол под свою кровать, но тут в него врезалось чье-то тело. Врезалось и как будто сразу обмякло рядом с Семеном. Кляйн почувствовал, как по лицу его забил фонтан чего-то теплого с металлическим запахом. Почему? что это? откуда? — все это пронеслось в голове Кляйна прежде, чем он догадался, что это, скорее всего, человеческая кровь. И по тому, как обмяк этот человек, было ясно что он уже, скорее всего, умер.

Потом страшно, кажется, на весь круизный лайнер, закричал Полак. Так, наверное, кричит медведь, который понял, что попал в капкан и что из капкана этого ему уже не выбраться.

Сразу после этого крика Кельвин услышал удары, одновременно, кажется, с этим, включили, наконец, свет, и в каюту вбежали двое — Линкси и незнакомый Семену офицер.

Остальная экспозиция каюты при включенном свете представляла собой развороченную будто ураганом обстановку, а посреди этого бардака на Джоне Полаке верхом сидел здоровенный матрос в рваной матросской тельняшке, через которую видны были сейчас бугры его мышц. И матрос этот бил, бил, бил сверху вниз Полака по голове своими пудовыми, кажется, кулачищами.

К матросу подскочил второй вбежавший со Щербаковым человек. Он кинулся к моряку, схватил его за уши и заорал ему в лицо:

— Остановись, Казанцев, все, кончилось уже, все! — человек этот смотрел прямо в глаза Казанцеву, и тот сразу как-то понял, что все действительно уже кончилось, и опустил свои кулачища.

Щербаков нагнулся над человеком, который лежал, разбросав руки, в кровати Кляйна. Человеком этим был Максим Геннадьевич Заречный. И был Максим Геннадьевич сейчас мертв. Из разреза на шее его текла, загустевая, самая настоящая человеческая кровь — и только теперь перестал казаться старпом Заречный Кляйну роботом, а выглядел, наконец, как самый обычный человек.

— Откуда в нем столько силы, — ошалело бормотал матрос Казанцев. Он сейчас безумными еще глазами смотрел на асура. Тот действительно совсем не выглядел богатырем. — Он ведь меня в бараний рог крутил… Если бы не Геннадич, на которого он отвлекся… абзац был бы мне точно… Не понимаю.

Джон Полак сейчас тряпкой лежал на полу. Объяснять причины, по которым в нем была такая сила, Казанцеву никто не стал. Старлей попросил матроса подняться с Полака, подтолкнул к выходу, сам же перевернул бесчувственного асура на спину и стал надевать ему наручники.

Казанцев задержался у выхода, еще раз оглянулся на своего удивительного врага, а затем вышел.

Линкси с кем-то поговорил по рации, через минуту или две после этого в комнату вошли двое с носилками, погрузили Максима Геннадьевича Заречного и вышли.

АЩ тяжело опустился на кровать.

— Что… — спросил в тот момент срывающимся, не своим голосом Кляйн. — Что тут творилось?

Щербаков поднял лицо на перепуганного Семена.

— От смерти вас спасали, — ответил он.

— Меня? — переспросил Кляйн. — А … почему?

— Потому что Джон Полак собирался вас у***ь, — сказал АЩ. — Затем выпрыгнуть из корабля в море, переплыть Босфор и потеряться в Турции. Вот что должно было бы произойти, если бы мы не вошли за пять минут до предполагаемых событий.

— А как… — спросил ничего не понимающий Семен. — Как он узнал? Что я его… продал?

— Узнал он об этом, я думаю, еще на свидании с вами в тюрьме, — ответил Линкси. — Как мы ни закрывали ваше сознание с помощью наркотиков, это не помогло. И тогда, насколько я понимаю, он решил просто затаиться… Просто не показывать виду, что понимает происходящее. Он решил, что бежит с нашей помощью из тюрьмы, а затем уже найдет способ уйти и от нас. Ну и вам отомстить заодно, Семен.

 — И… что меня ждало? — спросил Кельвин.

Линкси рассказал Семену о том, что должно было случиться после того, как Кляйн уснул вечером после своего виски.

— Эти контуры будущего я увидел только позавчера, — добавил Щербаков после своего рассказа.

Кляйн посмотрел на асура на полу.

— И что теперь его ждет? — спросил Семен. — «Янтарь»?

— Да, — ответил Линкси почти равнодушно. — Его ждет «Янтарь». «Янтарь-73», если точнее.

62Допрос происходил в каюте, которая находилась прямо напротив каюты Кляйна. После того, как медсестра ввела очнувшемуся Полаку «Янтарь» и удалилась, Кельвин мог наблюдать трансформацию, которая происходила с глазами асура. Сделались они сейчас какими-то мерцающими и блеклыми. Казалось, что поселилась теперь там, где-то на дне этих глаз, смерть. Смотреть в них было делом неприятным, а смотреть долго — делом просто невозможным. И даже Линкси, кажется, с этим не справлялся.

— Ваше имя?

— Джон Полак.

— Ваше имя на Сумере?

— Савитара.

Мобильный Щербакова записывал беседу. В каюте больше никого не было — только асур, АЩ и Семен.

— Что вы делаете на Земле?

— Отбываю наказание.

— За что?

— Вы не поймете.

— Подберите земной аналог.

Савитара недолго подумал, потом сказал:

— Самое близкое, что я могу подобрать — это «создание преступного сообщества».

— Сколько лет вам было на Сумере?

— 191.

— Были ли у вас шансы вернуться в тело Савитары на Сумере после отбытия наказания?

Тут Кляйн вспомнил о том, что асуры живут порядка 200 лет.

— Ничтожные.

— Поэтому для того, чтобы вернуть вас на Сумер, было решено уничтожить Землю?

Здесь асур тихонечко засмеялся.

— Ну что вы, — сказал он. — Не настолько я значительная фигура, как вы себе вообразили. Решение уничтожить Землю было принято давно. Просто до того, как меня сослали, не находилось для этого… ну объединяющей силы, что ли. Финансирования. Вы ведь знаете. Деньги — это кровь. Замысел по уничтожению Земли существовал давно, он просто был бескровным, бессильным, безжизненным.

— Как происходило осуществление этого замысла, когда появилось финансирование?

— На Сумере было отобрано шесть инженеров, которые способны были собрать «нейтринод». Три «пары».

— Что такое «нейтринод»?

— «Нейтринод» — это аппарат, способный вызвать выброс протуберанца необходимого размера с Солнца в сторону Земли.

— Что такое «пары»?

— «Пары» инженеров, — пожал плечами асур. — Что тут еще объяснять?

— Почему «пары»?

Савитара опять немного подумал.

— Может ли один ученый где-нибудь в Сибири тайно собрать электронный коллайдер? Даже при наличии исполнителей и необходимых материалов?

— Мне это неизвестно, — ответил АЩ. — Но я думаю, что нет.

— Точно так же у нас нет инженеров, которые могли бы собрать у вас здесь «нейтринод» в одиночку. Элементарно не хватает знаний одного человека. Вдвоем, в паре это уже возможно.

— Почему «пары» на Землю было отправлено именно три?

— Асуры не умеют опознавать друг друга в условиях Земли. И для того, чтобы собрать «пару», была разработана специальная система распознавания. Надежность этой системы была очень далека от 100 процентов. Мы посчитали вероятности. У трех «пар» найти друг друга шансов было уже достаточно.

— Как работает эта система?

— А я не знаю, — здесь асур опять тихонечко рассмеялся. — Вы же понимаете, я уже был здесь, на Земле, когда на Сумере пришли в действие рычаги, которые запустили весь этот механизм. Делалось это все на мои деньги. Но зачем мне подробности о какой-то системе распознавания?

— Но ведь вы же как-то должны были контролировать весь этот процесс? Руководить им?

— Правильно. Поэтому ко мне сразу должны были прийти «пары».

— Сколько пар к вам в итоге пришло?

— Одна.

— Их имена?

— Сарасвати и Дакша.

— Их имена на Земле?

— Илья Давыдовский и Лин Сон Пе.

— Страны происхождения?

— Польша и Южная Корея.

— Остальные пары? Возможно ли, что они еще соберутся?

— Возможно, соберутся, — опять раздался тихий смех Савитары, и тут Семен, наконец, догадался, что именно так смеялся этот двухсотлетний старик на Сумере. — А возможно, не соберутся. Мне это неизвестно.

— Какова вероятность сборки?

— Всех трех «пар» — что-то около десяти процентов. Двух «пар» — пятьдесят пять процентов. Одной из трех — порядка девяноста пяти.

— Какое время должно пройти для того, чтобы стало понятно, что пары точно уже не соберутся?

— С каждым месяцем вероятность падает на полпроцента.

— На своем задании они бессрочно?

— Пока не будет уничтожена Земля.

— В вашем отсутствии они могут собрать «нейтринод»?

— Да.

 — Ну, а если дать такое… ну я не знаю… объявление по заводскому радио. Что все, асур Савитара больше в освобождении не нуждается. И что собирать «нейтриноид» больше не следует?

— Вы имеете в виду по всей планете, что ли?

— Да.

— Дайте.

— Они поверят в такое объявление?

— Я не знаю. Это вопрос, мне кажется, индивидуального восприятия. Я никогда не видел этих асуров.

 — Но я не понимаю… Они тоже, получается, совершили преступление на Сумере? Чтобы их сослали сюда?

— Да. А что вам непонятно? Вы не знаете, что можно купить за деньги? Если вы думаете, что мир асуров чем-то отличается в этом плане от мира людей, то нет. Чужое время у нас купить можно совершенно точно так же, как у вас.

— Хорошо. Почему вы оказались в тюрьме? Вас ведь не могли туда посадить власти Франции?

— Не могли.

— Тогда кто вас туда определил и за что?

Тут асур Савитара повел себя так же, как однажды повел себя Гагик Закарян по прозвищу Кукла.

Он весь пошел красными пятнами, которые отчетливо перемежались белыми, весь сначала скукожился, как паралитический алкоголик, открыл рот, чтобы что-то сказать, но из его рта стал выходить только беспомощный сип. Савитара закрыл рот и снова его открыл, чтобы ответить на вопрос Щербакова, потом его тело стало корежить и выгибать в каком-то чудовищном, завораживающем танце, а затем внезапно асур стал высоко поднимать ноги и топать ими, не сходя со стула — и все это время он не оставлял попыток рассказать Линкси о том, кто же на самом деле посадил его в тюрьму Франции.

Семен вскочил, не в силах больше смотреть на это безучастно, Щербаков посмотрел на него и сказал:

— Ну? И что вы теперь будете делать?

Савитара повалился на бок, упал на пол и стал вращаться вокруг своего плеча. Затем он тихо-тихо и оттого еще более жутко, завыл, переместился еще на один круг и, к какому-то даже облегчению Кляйна, наконец, затих.

Линкси поднялся со своего места, склонился над Полаком и приложил пальцы к его шее.

— Пока еще жив. Умрет, видимо, через пару часов. Закарян погиб, кажется, через полтора часа после допроса, — Щербаков поднялся.

От этих слов Семену стало как-то совсем нехорошо.

— Вы спросили у него о чем-то, что его убило?

— Да, — ответил Линкси.

Помолчали. Когда пауза стала неловкой, Семен спросил:

— Скажите, Андрей, что мне, собственно, делать сейчас?

АЩ очнулся от своих мыслей и поднялся.

— Ну, эту каюту я запру, — сказал он. — А вы… Вы вольны делать сейчас что угодно, Семен.

63Сначала пространство было точкой. Пределом существования. Его центром и одновременно его границами.

Статичной, бездейственной и недвижимой точкой.

Так было всегда. И так, казалось, будет всегда.

Но в какой-то момент и, кажется, совсем без причин для этого, точка пространства стала набухать и увеличиваться в своих границах, стала разворачиваться, будто цветок, и со всем этим тот, кто находился внутри этой точки пространства, понял, что пространство теперь представляет не одну точку, как раньше, а нечто совершенно другое.

Пространство задвигалось, ожило, стало разрастаться.

Наконец, пространство стало многомерным и объемным.

Но пока не появилось время, пространство не вмещало в себе ничего.

Впрочем, можно было сказать и по-другому: пока не появилось время, пространство вмещало в себя вообще все.

Когда же возникло время, тот, кто находился внутри точки пространства, оказался Юрием Полянским. И тут же на Юру Полянского обрушилось все то, что теперь вмещала бывшая точка пространства: мама и папа, квартира №19 по улице Малыгина, автомобиль «Рено Сандеро», сын Артем, пространство вместило бывшую жену Полянского и даже ее нынешнего мужа Диму, планету Землю, Солнечную систему, горячий хлеб и молоко из огромной кружки в сенях бабушкиного старого деревенского дома. Чернобыльскую АЭС, установки «ГРАД», телевизор, плацебо, гомеостазис, геометрию Лобачевского, вокал, пищеблок, трансформеров, алкоголизм, Житомир, Станислава Лема, ребрендинг, футбольную сборную Бельгии, бобинный магнитофон, стартап, пенал, жатву, карниз, гладиолусы, тряпичную куклу, сено. Пространство все вмещало, вмещало, вмещало и вмещало в себя тысячи понятий и десятки тысяч слов, представлений, образов, идей, концепций, описаний, тезисов, положений и смыслов.

Пространство все разрасталось и ширилось, все вмещало и впускало в себя подробности окружающего мира, пока тот, кто оказался в этой точке пространства, Юрий Полянский, не осознал до конца то, что он, Юрий, и именно Полянский, не осознал своего местоположения во Вселенной, роста, веса, образования, вероисповедания, партийности, целей в жизни и еще миллиона подробностей того, из чего состояла тридцатишестилетняя биография Юрия Владимировича Полянского.

Когда же это произошло, Полянским сразу овладели доминантные на текущий момент времени мысли, и Юра понял, что в последние две недели жизни он, Юрий Полянский, тяжело болел.

Да что там болел.

Юра теперь ясно понял, что последние две неделю он просто-напросто умирал.

Покурить в последний раз у Полянского получилось где-то три дня назад.

После этой сигареты Юра лежал пластом минут десять, слушал стук в ушах, соображал, что сигареты сейчас не приносят никакого кайфа, а приносят одни только страдания, и пытался разобраться в том, что крутит там, под ребрами. Потом Юрий поднялся каким-то усилием человека, который только что отдохнул, но очень мало, после тяжелого рабочего дня в шахтерском забое, вышел на кухню, полез в холодильник, достал бутылку водки, налил себе полстакана, поставил на стол и понял, что умирать надо прямо сейчас, потому что больше он этого выдерживать не может.

Юра больше не мог терпеть этой странной жизни последних недель. В нем постоянно что-то портилось и приходило в негодность, болело, ныло, дергало и выкручивалось, принимая неестественные позы там, внутри Полянского. Кровь вытекала из самых неожиданных мест. Мерять давление он перестал, когда тонометр начал шкалить — аппарат просто поддавал и поддавал воздуха, никак не желая остановиться на хоть каких-либо показаниях. Юра сейчас разбирал только беспрерывный гул в ушах и уханье своего сердца, когда давление, по всей видимости, забиралось в какие-то совсем уж запредельные значения.

Полянский прекрасно помнил, о чем он договаривался с Мирозданием.

 Но Юра как-то не предполагал, что это все будет так мучительно и так долго. Не нужно было, оказывается, никакого ада со сковородами и чертями — человеку запросто можно было привнести этот ад и сюда, на Землю, с доставкой. Да, Юрий хотел умереть, но смерть не шла и совсем даже не было понятно, когда она за ним собирается. А самому провоцировать свою смерть — не было у Полянского на это буддистского позволения. Самоубийство было все равно убийством, пусть и себя — все равно актом недозволительным и очень сильно караемым.

Юра достал из холодильника какую-то колбасу, которой закусывал, отрезал шмат, намазал ее горчицей. Закусывать, а тем более есть, Юра не хотел. Но знал по опыту, что водка может сейчас попереть обратно, если не придавить ее там, в желудке, какой-нибудь пищей. А водку нужно было оставить там, в организме, водка уже не давала никаких кайфов давно, недели, но водка давала силы переносить все это, с водкой еще можно было как-то лежать и дожидаться смерти.

Юра сел за кухонный стол, взял в руку бутерброд.

И тут, наконец, у Юры случился приступ.

Что это было, Юрий не понял — инфаркт, инсульт или вовсе попыталось отказать у Юры в организме что-то другое, только потемнело у Юрия Владимировича Полянского в глазах, завалился как-то боком он на холодильник и понял, что вот сейчас, видимо, и отдает концы. В груди заныло что-то и взорвалось тысячей болючих огней, и тут плохо стало до такой степени, как только может быть. Так плохо может быть только тогда, когда человек умирает. Он ополз по холодильнику вниз, на пол, и так лежал, почти утратив сознание, несколько часов.

Затем Юра открыл глаза и понял, что все еще жив.

Чувство огромной радости и благодарности за это охватило Юрия. Он нашел в себе силы встать, сел за стол, поднял-таки те полстакана, что налил несколько часов назад, выпил и закусил бутербродом.

Потом сел на кухонный табурет.

И понял, что к смерти он совсем не готов.

Не готов совсем.

Потому что когда тогда, несколько часов назад, когда настало понимание у Полянского, что он сейчас реально отдаст Богу душу, Юра испытал такое дикое чувство страха за свою шкуру, какого от себя не ожидал совсем. Он сдавал и сдавал заднюю передачу во время всего этого коллапса, который охватил организм, он просил и умолял, он молился и каялся.

И сейчас Юра сидел и размышлял над тем, что произошло.

Внезапно вдруг выяснилось, что Юра очень хочет жить.

Внезапно вдруг оказалось, что все это мероприятие с книгой не стоит! совсем не стоит! вообще не стоит! вовсе не стоит! целого остатка жизни Юрия Полянского.

Внезапно вдруг оказалось, что Юра желает жить так страстно, что его даже не пугала сейчас жизнь в этом угасающем, разваливающемся, умирающем организме — ему хотелось жить хоть как-то, хоть где-то, но жить, жить, жить!

Тут Юра задумался о тех договоренностях, что были у него с Мирозданием.

Что теперь ему делать с этими договоренностями?

Полянский еще налил и еще выпил. Посидел, подумал.

И тут его озарило, что любой договор можно перезаключить.

Юра тогда взял лист бумаги и ручку. Положил перед собой для того, чтобы составить новую сделку. Посидел так перед бумагой, подумал, а потом заплакал. Полянский прекрасно осознал, какой чепухой сейчас занимался. Это так не работает. Это работает совсем по-другому.

Полянский встал, пошел к своему дивану, завалился на него, закинул руку на голову, закрыл глаза и стал думать. Думал он долго. Было о чем. Думал Юра весь этот день, а потом еще половину следующего.

И когда Юра понял, что теперь уже есть зачем, он снова встал, снова отправился к столу, придвинул к себе бумагу и ручку и вывел на первой странице:

«Асуры. Мир Сумера».

Потом Полянский начал писать.

Сначала медленно, сначала с трудом ворочая мысли новой идеи, сначала подбирая и выбирая слова и фразы, выписывая новых героев, создавая новое пространство.

Создавая то, чего никогда не было.

Потом дело пошло быстрее. Уже через день Юра работал горячо и быстро. Работал он обычно на компьютере, однако сейчас стих нашел писать [M1] вот так вот, на чистых бумажных листах формата А4. Полянский черкал, выправлял, исправлял, снова черкал, переносил фразы стрелками, менял слова местами, но писал, писал и писал. Обычно каждые несколько часов писательства Юра ходил на кухню, наливал себе привычного анестетика — примерно полстакана — и снова садился за работу. Без водки он уже, к сожалению, прожить не мог — все то, что Полянский накопил в организме к сегодняшнему дню, лезло наружу и сильно отвлекало от работы. Водка как-то спасала. Водка притупляла всю боль и не давала организму окончательно развалиться.

Потому Юра пил и писал, иногда что-то ел, но редко. Он пил и писал от утра и до вечера, потом заваливался спать, на следующий день он снова вставал и снова писал.

Потому что Юра поверил.

Точно так же, как Юра поверил в то, что можно договориться с Мирозданием о своей смерти — а по всему выходило, что и договорился, просто договорился криво и неправильно, — точно так же Юра поверил, что можно изменить все те условия, которые записаны были в первом договоре.

И потому Юра, который сейчас понял, как он хочет жить, и потому Юра, который сейчас понял огромную ценность любой жизни вообще и своей жизни в частности, сейчас придумывал и писал, сочинял детали, подробности и тонкости. Он делал это все потому, что понимал: сейчас придумать нужно все настолько досконально, насколько он на это вообще был способен. Придумать нужно было все, целый новый мир, которого раньше не было. Придумать нужно было так, чтобы этот мир начал существовать и вошел в ту реальность, в ту Вселенную, в которой сейчас находился Полянский. Даже нет.

Придуманный мир должен был не просто существовать где-то там, на краю Галактики Млечный Путь. Этого было мало, это было совершенно чем-то недостаточным. Придуманный мир должен был вступить во взаимодействие с миром этим. Или…

Или придумать нужно было так, что придуманный мир взаимодействовал с ним всегда.      

И однажды ночью Юра Полянский понял, что придумать у него получилось.

 [M1]Здесь какие-то опечатки?