Восточная сказка

Глава 5

— Что? Сесть верхом? — я ошарашенно повторяю, глядя на Пиночета, который слез с кровати и встал на четвереньки.

— Да, цыпа! Я твой жеребец. Оседлай меня, — его голос звучит почти умоляюще.

Это что, какие-то игры? Или больные фантазии пьяного извращенца? Всё ещё дрожа от страха, я не понимаю, что происходит. Мозг отказывается воспринимать этот кошмар как реальность.

— Ну же, я дикий, необъезженный мустанг, которого нужно укротить, — продолжает он тем же тоном, но я лишь смотрю на него, как на обезумевшего. — Давай, сука, садись! Иначе трахну тебя чем-нибудь. Лишу очередной девственности,— взрывается он.

Угроза действует как катапульта. Я не успеваю осознать, как в панике взлетаю ему на спину.

— Ии-хо-хо-хо! — вопит толстяк, резко поднимая спину. Я рефлекторно хватаюсь за его жировые складки, пытаясь удержаться и не грохнуться на пол. — Шлепни меня по заднице, как настоящего жеребца!

Господи… Он серьёзно? Я замираю, не знаю, как реагировать, но боюсь медлить. Поднимаю руку и с глухим шлепком опускаю её на его бедро.

— Да! Вот так! — хрипит он от удовольствия. — Ещё, сильнее.

Я шлепаю снова. Если бы шлепками можно было убивать, я бы стала убийцей.

— А теперь стонать давай! — приказывает и начинает двигаться по комнате. — Так, будто кончаешь.

Что?! Мне не стонать хочется, а выть! Выть от ужаса, от отвращения. Так громко, чтобы проснуться и понять, что всё это просто кошмар.

— Стони, я сказал, — шипит Пиночет, ёрзаясь подо мной. — Громко стони, чтобы каждый слышал, как я отдираю тебя во все щели.

— Стонать? — переспрашиваю, всё ещё не веря своим ушам.

— Да

Ничего не понимаю, но интуитивно начинаю пищать.

— А-а!

— Громко и протяжно!

— А-а-а-а!

— Говори: «О, да!»

— О, да!

— Убедительно!

— О-о, да-а!

Господи, что за безумие творится? Он точно извращенец!

Господи, я всё поняла! Прошу, помоги! Обещаю, буду хорошей девочкой, послушной! Сделаю всё, что скажут родители. Даже если замуж скажут выйти — выйду. Клянусь! Только, прошу, сохрани мою девственность.

— Давай, ципа, стони! — толстяк ёрзается подо мной, — Стони громче.

— А-а-а! — кричу более убедительно.

Готова до утра кричать, лишь бы на этом всё закончилось и я осталась целой.

— Еще громче!

— А-а-а! — ору во всё горло.

— Да не так, дура! Ещё подумают, что я тебя режу. Я не извращенец.

“Кто бы говорил!” — хочется вопить, но я сдерживаюсь.

— А -а-а, — придаю голоса немного чувственности.

— Умница! А -а -а, — сам орет как резаный. — Давай, детка, кончай!

— А -а - а, — подхватываю я, продолжая смотреть на его мерзкий затылок.

— Ах! Ох! — громко вздыхает. — Приехали! — поднимает спину и я тут же отскакиваю.

Он встаёт, разворачивается ко мне и спускает трусы. К счастью, свои, а не мои. Но мне и такого счастья не надо — я инстинктивно закрываю лицо ладонями.

— Смотри, — приказывает он. — Смотри на меня, я сказал!

Страх заставляет подчиниться. Мои пальцы дрожат, когда я медленно опускаю руки. Взгляд непроизвольно падает вниз, и… я понимаю, что ещё не все повидала в этой жизни.

Боже. Надо иметь стальные нервы, чтобы выдержать этот… неприемлемый контент.

Пиночет стоит, поглаживая своего… Что это вообще? Я, конечно, не полная дикарка, чтобы не знать, как выглядит мужской п***********н, даже несмотря на годы, проведённые в глуши без связи и интернета. Но то, что я вижу сейчас… Думала, нет ничего страшнее лица Кортеса. А оказывается, есть — сморщенный писюн Пиночета. Это скорее не писюн, а червяк, покрытый бугристой чешуёй и волдырями. Он будто прошёл все круги ада, пережил несколько войн, побывал в пасти у всех возможных рептилий — и каким-то чудом уцелел.

Как теперь такое развидеть? Сердечный приступ можно схватить во сне, если вдруг приснится. Что такого нужно было подцепить, чтобы он стал таким? Явно последствие какой-то жуткой болезни. Даже жалко как-то Пиночета. Но не сомневаюсь, он это заслужил.

— Кому скажешь, убью, поняла? — свирепым тоном кидает Пиночет, довольствуясь выражением страха и брезгливости на моем лице. Его, кажется, забавляет видеть ужас в чужих глазах.

Смотрю на это «чудо природы» и начинаю соображать: а червяк-то скорее мертв, чем жив. Утратил свою функциональность, и это, похоже, спасение для меня.

— Ага, — отвечаю я, кивая головой как болванчик.

Сама готова всё забыть, как кошмарный сон. Лишь бы получилось.

— Иди, принеси мне фруктов, — указывает он, разваливаясь на кровати.

— Ага! — снова киваю, уже на автомате, и дёргаюсь в сторону двери.

Пытаюсь успокоить свою психику, вычеркнуть из головы то, что только что увидела, но ничего не получается. Оно тут, перед глазами, как будто выжжено.

В этот момент я осознаю, что у меня появился шанс. Шанс сбежать из этого дурдома обратно в нормальный мир. Неужели Бог всё-таки услышал мои мольбы и даёт мне возможность выбраться? Сама не верю своему счастью, но внутри что-то ёкает — надежда.

Судорожно хватаюсь за дверную ручку, сердце стучит в груди, предвкушая долгожданный аромат свободы.

Выхожу. Но вместо запаха свободы, мой нос пробивает терпкий аромат сандалового дерева, который мгновенно охватывает меня, заполняя лёгкие.

Ещё, не успев сообразить, что происходит, я чувствую, как чьи-то крепкие руки сжимают мои плечи с такой силой, будто хотят раздавить меня. Мгновение — и мою спину обжигает холод стены. Я прижата к ней и не в силах пошевелиться. Передо мной нависает мужская фигура, мощная, как гора. Это Кортес. Его тело давит на меня, лишая последних надежд на спасение.

Я в новом плену, и этот плен кажется куда страшнее, чем всё, что было до этого.

— Далеко собралась? — шепчет Кортес, вновь завораживая меня своим хриплым голосом.

Слишком красивый голос для такого монстра. И слишком приятный запах.

— П-пиночет приказал принести фрукты, — заикаюсь, но делаю акцент на слове «приказал».

Надеюсь, Кортес не посмеет перечить воле самого Пиночета? Не так ли?

Но в этот момент чувствую, как меня с какой-то хищнической грацией заталкивают в соседнюю комнату. Господи, нет! Память резко выдаёт его слова: «Сначала ты, потом я». Только не это! Не может же мне повезти со вторым нефункциональным червяком. И вид второго такого моя психика просто не выдержит.

Я снова оказываюсь прижатой к стене, так плотно, что шероховатая поверхность больно впивается мне в спину. Вокруг полумрак, я практически не вижу его пугающего лица, но мне до чертиков страшно. Он опасен. Я чувствую. Опаснее, чем Пиночет.

— Говори, кто тебя подослал? — Кортес хрипит мне в лицо, обжигая его своим дыханием.

— К-кана, — срывающимся голосом, не задумываясь, выдаю я Каната.

Чувствую как его дыхание тяжелеет от раздражения.

— Слушай, детка, только не надо мне тут сказки рассказывать. Бешеный уже давно в могиле. Ещё раз спрашиваю: на кого работаешь?

— Н-ни на кого, — голос предательски дрожит. — На себя.

— Проститутка, что ли?

Я зависаю на секунду, потом киваю:

— Ну… да.

Не говорить же, что я журналист-дилетант. Такая правда ещё опаснее.

Он вдруг замирает, будто окаменел. Кажется, в думки свои ушел, затем очухивается и ещё сильнее прижимает меня к стене. Почти вдавливает в нее.

— Слушай меня внимательно, шлюха недоделанная, — В его глазах что-то вспыхивает, обжигающее. — Я тебя купил. Теперь ты принадлежишь мне.

От последней фразы холод пробегает по позвоночнику. И без того дрожащее тело покрывается мурашками.

— Я - твой хозяин! Ты должна слушаться меня и делать так, как я говорю.

Кажется, даже мурашки на моем теле замирают от его слов. Кровь в жилах застывает. Каждое его слово, каждый выдох дурманит меня и гипнотизирует. Сознание соглашается, готово подчиниться, но разум кричит:

Я — дочь майора КНБ, внучка генерал-майора! Принадлежу какому-то уроду? Как вещь, как рабыня? Этого не может быть!

— И ты должна сделать так, чтобы старик уснул. Поняла? — его грозный рык заглушает голос разума.

Я киваю, но всё равно ничего не понимаю. Все мои мысли сводятся к ощущениям. Я ощущаю, или, точнее, перестаю чувствовать колющую стену. Руки Кортеса, слишком уверенные и слишком по-хозяйски, ложатся на мою спину и ягодицу, затем прижимают меня к стальному телу. Теперь я чувствую не холод стены сзади, а жар мужского тела спереди.

Он протискивает ногу между моих, вынуждая меня раздвинуть их шире и буквально сесть верхом на его бедро. Даже через шифон моя промежность горит от прикосновения к жёсткой шерстяной ткани его брюк.

А ещё я понимаю, что упираюсь низом живота в его пах, и что-то твёрдое вонзается мне в живот. Это явно оружие и как бы оно не выстрелило в меня.

— Ну он не собирается спать, — жалобно пищу, пытаясь как-то отстраниться от его оружия.

Но вместо этого ещё больше оказываюсь прижатой к нему.

— Так усыпи его, — хрипит он.

— Усыпить? Но как?

— Сказку на ночь рассказать! — раздражается. — Затрахай до смерти.

— В смысле затрахать? В смысле до смерти? — поправляю вопрос. — Чтобы он уснул?

— Нет, в смысле, чтобы он кони двинул. Конечно, уснул! — отвечает ещё более раздражённо.

— Но как, если… — обрываю себя на полуслове.

Мозг тревожно выдаёт сигнал: не говорить. Страх быть убитой, если разболтаю, берёт верх.

— Что если?

Даже в темноте я ощущаю его сверлящий взгляд. Грозное дыхание лишь усиливает страх.

— Если… если он не захочет или не сможет больше. Возраст всё-таки.

— А ты для чего? — ухмыляется. — Задницей верти, руками работай, языком. Мне что ли тебя учить? Делай всё, чтобы он вырубился. Поняла?!

Киваю, хотя понятия не имею как это сделать. Легко сказать — «вырубился». И что значит «языком»? До смерти заболтать его, что ли? Почему бы просто не дать снотворное? Но спросить Кортеса об этом я не осмеливаюсь.

— Хорошо, — говорю, лишь бы быстрее вырваться из его стальных объятий.

Но Кортес не спешит меня отпускать. Он дышит как-то странно, почти сбивчиво, и смотрит на меня так, что мне становится не по себе. Даже в темноте его взгляд пронизывает меня насквозь, а его голос и запах лишают последних сил сопротивляться.

— У него хроническая бессонница. Тебе придется изрядно постараться, — вкрадчиво добавляет он.

У него, кажется много чего хронического, начиная с шизофрении.

— Как только он уснёт, снимешь с него цепь, — продолжает он, ещё сильнее сжимая меня в своих тисках. — Мне нужен его кулон.

Рывком прижимает так, что перед глазами искры сверкают.

— Ты поняла меня? — произносит более мягким тоном.

Его рука отрывается от моей ягодицы, оставляя горячий след, и я чувствую как холод прикасается к этому месту. Он подносит палец к моему виску, аккуратно заправляет прядь за ухо, а я замираю от этого прикосновения. Его палец медленно скользит по моей щеке, спускается по шее и опускается на грудь.

— Сделаешь все как я хочу, может быть и отпущу тебя, — его рука властно опускает шифоновую чашечку лифта и ложится на мою грудь, сжимая её.

— А-ах — выдыхаю я в каком-то ступоре.

Сама не понимаю , почему не могу залепить ему громкую пощечину. Но осознаю, что дело тут вовсе не в страхе.

Дышать тяжело. Почти невозможно. Все мысли невольно вновь возвращаются к ощущениям. И они мне очень не нравятся. От всего этого я испытываю какое странное…

Возбуждение? Господи, я что, мазахистка?

Кортес словно улавливает это. Вторая рука, поглаживая спину, опускается вниз и, не задерживаясь на ягодицах, скользит к моей промежности. Пальцы отодвигают край шифона и… мамочка, я сейчас действительно начну стонать… по-настоящему.

— Иди! — внезапно отпускает, и я жадно вдыхаю воздух.

Чувствую его дрожь. Или свою. Я уже ничего не понимаю. Отталкиваюсь от него и иду к выходу. Ноги онемели, двигаются на автомате. Несут меня в туда, где я была преподнесена в качестве подарка.

Там все ещё сидят мужчины, а женщины ублажают их прям за столом на виду у всех. Картина из дна преисподней.

Я беру поднос с фруктами и под пристальным взглядом Кортеса возвращаюсь в комнату. Затылком чувствую, что он не на секунду не сводит с меня свой единственный глаз.

— Ну что, ципа, принесла? — мерзкий голос Пиночета звучит как скрежет по стеклу.

После объятий… тисков Кортеса и его обволакивающего голоса, меня передергивает от одного вида старика. Смотрю на него и хочется вырубить в прямом смысле этого слова. Но боюсь силенок моих не хватит. Он хоть и старик, выглядит вполне крепким.

Час прошел, а у него ни в одном глазу. Уже и восточный танец станцевала, и про жизнь свою горькую рассказала, как докатилась до такого. Хорошо, что написала статью про Анжелу. Сама бы я такого не выдумала.

За этот час убедилась, что у старика явные проблемы со здоровьем. И не только физическим. Но он яро пытается их скрыть ото всех. Триста раз пригрозил у***ь, если разболтаю. Триста раз поклялась быть могилой.

Начал зевать. Подмял под себя. Хочет уснуть в обнимку.

Всяческий сдерживаю свое отвращение. Терплю. Присматриваюсь к его кулону. Похож на мини зажигалку и он не отстегивается от цепи. Чтобы его заполучить надо снять саму цепь. Фальшиво улыбаюсь, мысленно молясь, чтобы крепко уснул. Засыпает. Крепко.

Тихо соскальзываю с кровати, сжимая в руке заветный кулон с цепочкой. Это не просто кулон-зажигалка. Это флешка. И, похоже, на ней информация, которая может стать ключевой для моей статьи.

Подхожу к двери, затаив дыхание. Тишина.

Осторожно нажимаю на ручку и медленно приоткрываю дверь. В коридоре никого. Чисто.

Выскальзываю наружу. Куда дальше? Понятия не имею. Остаётся только полагаться на интуицию. Она велит идти направо. Иду.

Один шаг. Второй. Третий. Всё спокойно. Кортеса не видно. Позволяю себе немного расслабиться и прибавляю скорость. Вдалеке нарастает гул музыки. Значит, я на правильном пути. Это клуб. Впереди лестница. В памяти всплывает, как меня, завёрнутую в ковер, несли под углом. Несли вверх. Значит, теперь нужно спускаться.

Спускаюсь.

Коридор. Ещё один коридор. Он кажется знакомым. Интуиция подсказывает: именно здесь та самая гримёрка, где остались мои вещи.

Дёргаю первую ручку — заперто. Вторую — тоже. Только четвёртая поддаётся.

Заглядываю. Это та самая гримерка, и в ней никого нет.

Везение? Нет. Не просто везение. Господь на моей стороне.

Быстро подхожу к ширме, за которой оставила свои вещи. Нашла. Сбрасываю с себя это шифоновое барахло. Как же мерзко оно липнет к коже. Испытываю облегчение, избавившись от него.

Трусы куда-то запропастились. И сумочки нет. Ладно, чёрт с ними, надо одеться. Сначала натягиваю топ, затем юбку. Опять ищу трусы, осматривая все вокруг.

— Не это ищешь? — раздаётся знакомый хрип.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь.

Кортес.

Он сидит в углу, развалившись в кресле, и с ухмылкой лениво крутит на пальце мои трусы. На столике сбоку лежит сумочка.

Холодок пробегает по спине от мысли, что всё это время он сидел здесь и смотрел. О, нет! Он видел, как я раздевалась. Видела меня голой.

— П-пиночет уснул, — заикаюсь.

— Я понял, — усмехается. — Флешка где?

— Ф-флешка? — непонимающе переспрашиваю. Походу, накрылась моя статья медным тазом.

— Дурочку отключи.

— У меня, — протягиваю ему кулон с цепью.

— Подойди! — приказывает он.

Я медленно двигаюсь в его сторону. Подхожу, а он встает и, словно огромная скала, нависает надо мной. Сердце колотится. Нервы натягиваются как струна. Психика вот вот не выдержит и взорвется.

Кортес молча забирает кулон, его пальцы скользят по моим, задерживаясь на секунду дольше, чем нужно. От этого прикосновения мурашки по коже пускаются в новый забег. Холодный пот прошибает с ног до головы.

— Умница, — властно усмехается он, пряча флешку в боковой карман брюк. — А теперь на колени!