Моя Маленькая Дрянь.

Эрика. Мне было пять, когда мама надела белое платье и сказала, что теперь у нас будет настоящий дом и «старший братик». Я помню, как крепко сжимала свою затрепанную куклу, глядя на тринадцатилетнего подростка, который стоял в углу гостиной. Макс. Высокий для своего возраста, с колючим взглядом и плотно сжатыми губами. Он смотрел на меня не как на сестру, а как на незваного гостя, укравшего его тишину. Я тянулась к нему с детской непосредственностью. Приносила свои рисунки, пыталась сесть рядом, когда он читал. — Посмотри, Макс, я нарисовала нас! — я протянула ему листок, где две кривые фигурки держались за руки у огромного дома. Он даже не взглянул. Вырвал бумагу из моих пальцев, медленно скомкал её в кулаке и, не сводя с меня ледяных глаз, бросил в камин. Я смотрела, как мои старания превращаются в пепел, и не понимала, почему его лицо при этом исказилось от такой боли. — Уйди, — процедил он тогда, и в его голосе была пугающая, взрослая тьма. — Ты мне не сестра. Ты просто маленькая дрянь, которая заняла комнату моей матери. Не смей ко мне подходить. Я не понимала, в чем моя вина. Я плакала, кусала губы до крови, но на следующее утро снова шла к нему, движимая непонятной жаждой его одобрения. В четырнадцать он довел меня до истерики, заперев в темном подвале на три часа — я кричала, пока не охрипла, а он просто стоял по ту сторону двери и молчал, сжимая кулаки до белых костяшек. В шестнадцать — впервые грубо оттолкнул меня, когда я попыталась обнять его в день его рождения. «Маленькая дрянь». Это стало моим вторым именем. Моим проклятием, которое он выжег в моей памяти. В шестнадцать я видела его в последний раз. Он стоял на пороге в армейской форме, широкоплечий, чужой. Он уходил добровольцем в самые горячие точки мира. Я стояла в тени колонны, наблюдая, как он уходит, ни разу не обернувшись. Пять лет спустя. Мне двадцать один. Я больше не та девочка с рисунками. Я ношу шелк, короткие платья и умею улыбаться так, что у мужчин перехватывает дыхание. Но в этом огромном холодном поместье фамилия Кинг всё еще ощущается как невидимая клетка. Сегодня в доме прием. Я стою у окна, сжимая бокал шампанского, когда двери зала распахиваются с таким грохотом, будто их вынесли тараном. Музыка не смолкла, но по залу пробежала волна мертвой тишины. Он не вошел — он захватил пространство. Фигура в черной форме, пропахшая порохом и опасностью. Максимилиан Кинг. Он стал огромным. Мощные плечи, лицо — застывшая маска из шрамов и жесткой щетины. Он шел через толпу, которая расступалась перед ним, как перед хищником. Его взгляд сканировал зал, пока не наткнулся на меня. Он остановился в двух шагах. Я замерла, приоткрыв рот, чувствуя, как воздух в легких превращается в свинец. Мое сердце исступленно колотилось о ребра. Это не был страх жертвы; это было тягучее, горячее узнавание. Холод в его глазах больше не был льдом — он стал топливом для темного, голодного огня. Макс медленно, с вызывающей небрежностью окинул меня взглядом. Его рука, грубая и мозолистая, поднялась и коснулась моей щеки. Большой палец с силой надавил на мою нижнюю губу, смазывая алую помаду. В этот момент низ живота стянуло в такой тугой и жаркий узел, что у меня подкосились колени. — Выросла, — он шагнул еще ближе, вторгаясь в мое пространство. Его голос, низкий и хриплый, прошелся по моим нервам. — Всё такая же... маленькая дрянь. Я смотрела в его потемневшие глаза, не в силах пошевелиться. — Зачем ты вернулся, Макс? — выдохнула я, и мой голос прозвучал предательски надломленно. Он склонился к моему уху, обжигая кожу дыханием: — Чтобы напомнить тебе, чью фамилию ты носишь. И чьей ты никогда не перестанешь быть. — Что за чушь ты несёшь? — прошипела я, едва шевеля губами, чтобы со стороны наша сцена всё ещё напоминала родственное приветствие. Я заставила себя не отпрянуть, хотя от его близости по телу пробегала дрожь, которую было почти невозможно скрыть. Мои пальцы побелели, сжимая тонкую ножку бокала. Я чувствовала на себе взгляды десятков гостей, но сейчас мир сузился до этого невыносимо крупного мужчины, который пах войной и чем-то таким, от чего внутри всё переворачивалось. Макс не ответил сразу. Он лишь усмехнулся — коротко, сухо, одними уголками губ, и эта усмешка была опаснее любого оскорбления. Его рука медленно соскользнула с моего лица, но он не отошёл. Напротив, он начал медленный, тягучий осмотр, от которого мне захотелось прикрыться руками. Его взгляд, тяжёлый и ощутимый, как прикосновение, спустился от моих глаз к шее, задержался на ключицах, а затем прошёл ниже, по изгибам короткого шёлкового платья, до самых кончиков шпилек. Это не был взгляд брата. Так смотрят на трофей, который оставили в пыли, а вернувшись, обнаружили его сверкающим на солнце. — Смелая стала, — негромко констатировал он, возвращаясь к моим глазам. — Пять лет назад ты только скулила и пряталась по углам, Эрика. Он сделал полшага в сторону, становясь плечом к плечу со мной, лицом к залу, но так близко, что его рука в чёрном рукаве формы прижималась к моему обнажённому плечу. Его жар обжигал через ткань. — А теперь ты стоишь здесь, накрашенная как кукла, в платье, которое едва прикрывает грехи, и думаешь, что можешь шипеть на меня? — Он наклонился чуть ниже, делая вид, что поправляет выбившийся локон моих волос. — Ты забыла, кто научил тебя кусаться? Я почувствовала, как его ладонь, скрытая от глаз толпы, тяжело легла мне на талию, собственническим жестом притягивая ближе к своему каменному боку. — Веди себя прилично, «сестрёнка», — в его голосе проскользнула сталь. — Отец смотрит на нас. Улыбнись гостям. А всё, что ты хочешь мне высказать... прибереги для нашего разговора за закрытыми дверями. Через минуту я высвободилась и пошла на веранду. Холодный ночной воздух ударил в лицо, принося мимолетное облегчение. Я оперлась ладонями о перила веранды, чувствуя, как мелкая дрожь сотрясает тело. Шелк платья был слишком тонким для мартовского вечера, но жар, полыхающий в крови, был сильнее холода. Я надеялась на тишину. Надеялась, что у меня будет хотя бы пара минут, чтобы собрать по кусочкам свою выдержку, прежде чем снова столкнуться с ним лицом к лицу. Тяжелый, размеренный шаг за спиной заставил меня вздрогнуть. Я не оборачивалась — я узнала бы этот звук из тысячи. Скрип его берцев по дереву звучал как обратный отсчет. — Убегаешь, Эрика? — его голос разрезал ночную тишину, как лезвие. — Раньше ты пряталась в подвале или за спиной матери. Теперь твоё убежище — веранда? Он подошел вплотную. Я кожей почувствовала, как он встал прямо за моей спиной, перекрывая собой выход в тепло зала. От него снова пахнуло табаком и морозным ветром. Макс не касался меня, но его тень, огромная и властная, накрыла меня полностью. — Я не убегаю, — я заставила свой голос звучать ровно, хотя сердце продолжало выстукивать бешеный ритм. — Мне просто стало душно от твоего присутствия. Ты пришел сюда, чтобы продолжить свои издевательства? Я обернулась, оказавшись зажатой между ним и перилами. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня. Шрам на скуле белел на фоне темной щетины, а глаза смотрели так пристально, будто он пытался прочитать мои мысли через зрачки. — Я пришел посмотреть, не забыла ли ты, каково это — когда я рядом, — он сделал шаг, сокращая расстояние до минимума. Его рука легла на перила по обе стороны от меня, запирая меня в ловушку. — Пять лет — большой срок. Можно внушить себе что угодно. Что ты взрослая. Что ты независимая. Что ты больше не боишься меня. Он наклонился, и я почувствовала, как его щетина коснулась моей щеки. — Но твоё тело не умеет лгать так же искусно, как твой язык, — его голос опустился до едва слышного шепота. — Ты дрожишь, Эрика. И это не от холода. — Но и не от страха, как раньше, Кинг, — прошипела я, вкладывая в его фамилию всю ту горечь, что копилась годами. — Тебя ждут гости. Иди к ним, герой. Развлекай толпу своими байками о войне. Я попыталась оттолкнуть его, но он даже не шелохнулся. Он стоял как скала, лишь сильнее сжав перила, отрезая мне путь к отступлению. Взгляд его потемнел, становясь почти черным под светом луны. — Ты ждала меня, Эрика, — его голос звучал пугающе уверенно. Это не был вопрос, это была констатация факта. — Каждую ночь, когда ложилась в свою пустую постель. Ты ждала, когда я вернусь и закончу то, что начал. — Очнись, Макс! — я нервно рассмеялась, глядя ему прямо в глаза. — Я не ждала. Я жила. Я дышала полной грудью, пока тебя не было рядом, чтобы забирать у меня кислород. Он внезапно сократил расстояние между нами до ничтожного миллиметра. Его дыхание опалило мои губы. — Жила? — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, что у меня перехватило дыхание. — Ты про те фото в соцсетях? С тем смазливым придурком, который держит тебя за руку так, будто боится сломать? Моё сердце пропустило удар. Он следил за мной? Там, в своих окопах, среди крови и грязи, он листал мою ленту? — Даже не надейся, что у тебя с ним будет что-то серьезное, — отчеканил он, и его рука на перилах сжалась так, что дерево жалобно скрипнуло. — Я не для того возвращался, чтобы какой-то мальчишка пачкал мою фамилию своими прикосновениями к тебе. — Мне не пятнадцать, Кинг! — я сорвалась на крик, чувствуя, как ярость затапливает сознание. — Мне двадцать один! Я сама разберусь, с кем мне быть, кого постить в ленту и кого пускать в свою постель. Ты мне не отец и даже не настоящий брат. Ты — никто. Просто тень из моего кошмарного детства. Макс на мгновение замолчал, и тишина на веранде стала оглушительной. Он медленно убрал руки от перил, но не отошел. Вместо этого его ладонь тяжело легла мне на затылок, заставляя смотреть на него. — «Никто»? — переспросил он шепотом, от которого по спине поползли ледяные мурашки. — Хорошо. Давай проверим, насколько я «никто», когда закроются двери этого дома и гости разойдутся. Раз ты такая взрослая, Эрика... значит, и отвечать за свои слова будешь по-взрослому.