Возвращение

Александр Соколов     ВОЗВРАЩЕНИЕ       Произведение содержит гей-тематику. Уважаемый  читатель. Если Вас привлекают эротические моменты в подобных произведениях, должен вас огорчить. Они здесь есть, поскольку есть в жизни, но их не так много, чтобы стоило ради этого читать такую большую повесть. Меня больше интересуют мысли и чувства героев на непростом пути обретения друг друга, мира и согласия с самим собой. Прошу простить, если они не окажутся созвучными Вашим собственным, поскольку каждому человеку свойственно свое мироощущение и каждое имеет право на существование. Также убедительно прошу Вас воздержаться от прочтения, если Вы пока еще не достигли совершеннолетия. С уважением. Автор.             1. В Лос-Анджелес пришло утро.   С океана веял легкий бриз, и слышались крики чаек.  Лучи восходящего солнца играли бликами на поверхности воды, озаряя лица людей, вышедших на берег начать здесь свой очередной день. Их было много, и чем выше поднималось солнце, тем количество их увеличивалось. Кто-то занимался йогой или гимнастикой на прибрежном песке, кто-то совершал утреннюю пробежку вдоль берега, кто-то катался на велосипеде или на роликах. Находились даже такие родители, что бежали, толкая перед собой детские коляски. Елена Павловна сидела у открытого окна, глядя в сторону океана. С этой тихой улочки его не было видно. Но она просыпалась каждое утро в этот час и вспоминала, как еще совсем недавно они с Гришей садились в машину, доезжали до побережья и вливались в эту жизнерадостную толпу, многим из которой было, как и им, уже за семьдесят.  Но разве думалось об этом, видя приветливые улыбки и счастливые глаза? Ведь именно такой и должна быть старость -  бодрой, оптимистичной, с утренними пробежками под шум прибоя и крики чаек. Почти всегда их спутниками была супружеская чета Миллер. Они приветствовали друг друга жестами и возгласами, заметив издалека, а, сойдясь, бежали уже в одну сторону вместе. Елена Павловна успевала на бегу обсудить с Самантой все новости, пока их супруги делали то же самое. Так начинался день. Так начиналось превеликое множество дней с тех пор, когда она оказалась в Америке... Решение пришло спонтанно. Тогда уезжали многие. Перестройка открыла шлюзы, сдерживающие потоки информации, а новые способы идеологического противостояния еще не вступили в силу. Этот поток увлек многих в разные стороны, и кого-то очень далеко. Никогда не помышлявший о таком решении, ее муж Гриша, вдруг, однажды вечером, сложив прочитанную газету, сказал: -Слушай, мать. Надоело мне все. Мало мы с тобой отгорбатили на эту систему? Оправдали сполна заботу партии и правительства. На заслуженном теперь, как говорят, отдыхе. Давай проведем его действительно заслуженно... Елена Павловна растерялась. Мало того, что она никогда раньше таких слов от Гриши не слышала, самой думать об этом всерьез ей никогда не приходило в голову.  -Ну, что ты такое говоришь? - отмахнулась она, - Были бы мы молодыми, еще куда ни шло. Подумай сам, кому мы там нужны? -Кому мы здесь с тобой нужны?  Подумай сама ТЫ, что нас ждет? Он стал приводить примеры ужасной старости родных и соседей. Елена Павловна слушала, охваченная противоречивыми чувствами. Не согласиться с тем, что говорил Гриша, она не могла, поскольку сама все знала, но разом бросить все привычное и устремиться в неизвестность? -Гриша, ну представь сам, что нас ждет там практически? Приехали, а вокруг чужие люди, чужая страна, чужой язык, все чужое... -Практически? - перебил муж, - А практически будет то же солнце над головой и та же земля под ногами. Только на земле будет нечто другое, благодаря чему, мы сможем быть уверены в своем завтрашнем дне. Мы собираемся там карьеру делать? Миллионерами становиться?  Баллотироваться?  Она еще в тот момент не могла до конца поверить, что тот говорит серьезно. Однако все дальнейшее показало, что Гриша взялся за дело конкретно, и уже через три месяца в ее руках оказался загранпаспорт с американской визой. Их многие отговаривали. Круг друзей и знакомых раскололся пополам. Одни горячо одобряли их выбор и говорили, что сами хотели так поступить, да вот то-то и то-то никак не позволяет, другие клеймили позором и предрекали все возможные и невозможные страдания на чужбине. Однако последние, как она заметила, только утверждали Гришу в принятом решении.  Елена Павловна поступила так, как привыкла поступать всю их совместную жизнь - положилась во всем на мужа. Единственное, о ком болела душа, так это о дочери. Та только что закончила институт, вышла замуж, родила сына, и очевидно, унаследовала от матери свойство не перечить мужу. А у того были далеко идущие планы, которые он уже начал осуществлять. -Поезжайте, - уверенно сказал зять, - но на то, что мы с Татьяной последуем за вами, не рассчитывайте. Можете за нее не беспокоиться. Я сделаю все, чтобы моя жена и дети имели все. Но имели здесь, на своей родине. Тем более, что сейчас тут для этого самое подходящее время. Деньги валяются пачками прямо под ногами. Надо только не полениться нагнуться, чтобы их поднять...             И он не ленился. Собирали чемоданы все вместе. Она с Гришей за океан, а дочь с мужем - в Москву, где зять уже купил землю и строил благоустроенный коттедж недалеко от города.  Таня сдержанно отнеслась к решению родителей: -Зря вы все это затеяли, - сказала она, опустив глаза, - У Руслана большие связи, мы бы и вас за собой перетащили. Москва - это тоже другое государство... -Дай вам Бог, - отрубил Гриша, - Мы от тебя не отрекаемся и всегда придем на помощь, если твой Руслан опалит крылья. Не подумай, что желаю вам этого, но я тоже когда-то взлетал довольно высоко... Единственный, кто был искренне доволен, так это их четырехлетний внук: -Вы будете моими американскими бабушкой и дедушкой? - восторженно восклицал он, по-детски радуясь такому необычному обретению. Первое время на американской земле Елену Павловну не покидало ощущение какой-то раздвоенности. Ее постоянно преследовало чувство вины перед близкими за то, что она их бросила. Ей казалось, что с ними непременно должно что-то случиться, и она не сможет помочь. Телефон, а позднее Интернет, стали единственными ниточками, связывающими ее с теми, печалью и радостью кого она жила. Елена Павловна сторонилась соседей, ей не нужны были барбекю и пати, ей хотелось только спать. Почему-то здесь именно эта потребность вылезла на первый план и стала такой насущной, как будто она не успела насладиться ею всю прожитую жизнь. Потом появились первые русские подруги. Обрела она их в колледже, где изучала незнакомый ей доселе английский. Они делились друг с другом наболевшим, понятным и пережитым только ими, и вряд ли кто-либо еще в мире мог бы их понять. Были совместные прогулки, был океан, к которому она ощутила горячую привязанность, и как-то совсем незаметно стало нормой не влезать на девять месяцев в теплую одежду. Покупалась масса другой одежды, львиная доля которой потом отсылалась в Россию. Радостные голоса в телефонной трубке дочери и внука, после получения очередной посылки, создавали у Елены Павловны чувство выполненного долга, и она все больше убеждалась в справедливости  слов мужа, что для того, чтобы просто жить, в Америке есть все условия. У нее настала вторая молодость. Каждое утро они с Гришей встречали на берегу океана. Сначала совершали бодрящую пробежку, а потом неторопливо прохаживались по берегу, погружая ноги в теплую соленую воду. Возвращались, взявшись за руки, как молодые влюбленные. Как молодые гонялись друг за другом на новеньких автомобилях, путешествовали, посетив множество интересных и красивых мест. -Ну что, мать? - спросил как-то Гриша, - Жили бы мы с тобой так в России? Ты все еще сомневаешься в правильности выбора? -Гриш, за Таню душа болит, - ответила она, - Если бы они с нами были... -Насильно мил не будешь, - вздохнул тот, - Нравится жить в тюрьме, пусть живут. Несколько раз они путешествовали по Европе, а спустя восемь лет, все-таки решились проведать дочь и внука. Те все это время вполне удовлетворялись подарками, и ни сами не напрашивались в гости, ни к себе не приглашали. После долгого отсутствия, Москва настолько поразила Елену Павловну, что ей показалось, она видит ее впервые.  Попали они в самый пик дороговизны, постперестроечной нищеты и беспредела.  Однако нищета одних, успешно сочеталась с расцветом других. Зять с гордостью показывал только что приобретенную квартиру, возил в коттедж за город, с которого началось их "покорение" Москвы. -Ну и что? - усмехнулся он, развалившись за рулем Мерседеса, мчавшего их по Рублево-Успенскому шоссе, - Не хуже, чем у вас в Америке?  Елена Павловна промолчала. Она почувствовала, что ее впечатления от вездесущей грязи, от колючих взглядов прохожих, от озлобленности, прорывающейся в людях на каждом шагу и от всего другого, что бросилось ей в глаза по ту сторону заборов с охраной, за которыми протекала жизнь ее близких, прозвучат сейчас полным бредом в ушах этого человека.  "Да и поймет ли он вообще, о чем речь? - задала она вопрос сама себе, - Они, наверное, и улиц-то не посещают..." Как бы в ответ на ее мысли, зять сказал: -От домработницы мы, правда, отказались, Танюше приходится самой управляться. Но это временно. Да и не тяжело ей. Все, что надо, нам привозят. Но от повара при моем аппетите, она сказала, ни за что не откажется... Он самодовольно захохотал. -А ведь вспомните, Елена Павловна, - продолжал зять, - кем я был десять лет назад, когда мы с Таней познакомились? Голь нижегородская. Остался бы там, спился бы, как отец. Это Москва! Да еще малость сообразительности. Ваша Америка мне для этого не нужна... "Это уж точно, - подумала она, глядя на Rolex на его запястье и пальцы, унизанные золотыми перстнями, - Хотя, мне ли его осуждать? Что мы с Гришей сами сделали для страны, которая обеспечила нам достойную старость? Приехали и пользуемся всем, что создано другими, как трутни. А этой отдали всю жизнь, силу, здоровье и энергию, чтобы теперь такая вот голь потребляла все блага, снисходительно посмеиваясь над теми, кто им все это дал..." С тяжелым сердцем покидали они с Гришей детей, хотя за них нужно было только радоваться. Единственно, кто утешил Елену Павловну, был двенадцатилетний внук. В его глазах пока еще не было того, что было у зятя и появилось у дочери.  -Присылайте Лешу учиться к нам, - предложила она. -Зачем мы будем вас обременять?  Мы достаточно обеспечены, - снисходительно поморщился зять, - Есть специальные программы. Он у нас в Англии учиться будет... Елена Павловна поняла, что они с Гришей в этом доме просто гости. Причем, даже не такие нужные и желанные, как, очевидно, бывающие здесь другие... Этот визит остался единственным, когда она видела близких воочию. Все последующее общение происходило по Скайпу и вполне удовлетворяло всех. Леша, правда, навестил их через десять лет, совершая свадебное путешествие со своей молодой невестой, но останавливались они в отеле. Их с Гришей "one bed room" показался им непрезентабельным. -Жаль, бабуль, что вы уехали, - сказал он при прощании, - Мы сейчас новый коттедж построили, старый вам бы отдали. Что бы вам еще с дедом было нужно? "А ведь действительно - что? Зато были бы рядом." - с грустью подумалось ей тогда. -Не думай о них, мать, - сказал Гриша, - Они всем довольны, мы всем довольны, радоваться надо. А то, что друг другу не нужны стали... Хуже было бы, если бы нас куском хлеба попрекали. Елена Павловна согласилась с мужем, как соглашалась всегда. И все остальное у них здесь было как всегда. Не было только постоянных житейских трудностей и неуверенности в завтрашнем дне.  Чтобы окончательно привести в порядок свой образ жизни, Елена Павловна стала частным образом давать уроки музыки, а Гриша помогать ухаживать за садом соседу. И не потому, что они нуждались в деньгах. Просто они привыкли всегда что-то делать, и праздная жизнь не могла быть для них счастливой.   Так пролетели еще десять лет. Смерть Гриши выбила из-под ног Елены Павловны почву. Вернулись те чувства, которые владели ей, когда она впервые попала сюда. Все вдруг стало чужим, потеряло свою привлекательность и опять жутко захотелось спать. Спать день и ночь. Просыпаться, чтобы справить естественные надобности, поесть и опять заснуть.  Дети на похороны не приехали. Единственно, с кем она могла хоть как-то разделить свое горе, была эмигрантка Ольга с чем-то похожей судьбой. Та тоже приехала сюда пенсионеркой, но только вдовой, едва похоронив четвертого мужа. -Подруг, кончай сопли на клубок наматывать, - со свойственной ей беспардонностью заявила та, уже основательно расслабившись, когда они по русскому обычаю встретились помянуть на сороковой день Гришу, - Грише твоему, пусть земля ему будет пухом, теперь не поможешь. Ты себя пожалей!  Одна, одна... Да лучшие годы моей жизни - это те, что я прожила одна! Сама себе хозяйка, никому не угождать, ни от кого не зависеть. Тебе развлекухи мало? Я за тебя возьмусь, вот увидишь... И она бралась. Не оставляли и другие. Только это мало утешало Елену Павловну. Она чувствовала, что с уходом Гриши, от нее ушло самое главное, чем она жила всю жизнь - быть кому-то нужной.  На некоторое время спасательным кругом стали ее ученики, но и это скоро ушло, поскольку здоровье все чаще стало напоминать о том, что она основательно подзабыла, оказавшись здесь - о возрасте. Спустя несколько лет, занятия пришлось оставить. Американская медицина не оправдала надежд, которые она на нее возлагала. А может быть, настал момент, когда любая медицина уже бессильна. Сначала Елене Павловне стало трудно совершать поездки на автомобиле, а потом уже и ходить. Болезнь развивалась стремительно и неумолимо. Вот уже она без посторонней помощи не смогла выходить из дома, и это место у окна стало ее постоянным местом созерцания и раздумий. Она смотрела на пальмы, на ровные чистые улицы, на аккуратно подстриженные кустарники и цветочные клумбы, а в глазах возникали покосившиеся неровные дощатые заборы родной деревни. Елена Павловна готова была все отдать только за то, чтобы хотя бы еще раз увидеть крутой откос к маленькой речушке, по которому девчонкой сбегала босиком летом и съезжала на санках зимой. Чтобы прибежать с морозца в натопленную избу и напиться горячего чая с малиновым вареньем. Чтобы бабушка почитала на ночь сказку, и она долго лежала, укрывшись стареньким заплатанным одеялом, прислушиваясь к ветру за окном, в завываниях которого ей слышались таинственные голоса сказочных персонажей. "Неужели? - с мучительной тоской думалось ей, - Неужели это никогда не повторится?" По щекам текли слезы, а воспоминания продолжали приходить и приходить, отзываясь тяжкой душевной мукой. Они мелькали в сознании, как кадры кинохроники... Город Горький, где она училась в институте и где когда-то встретила Гришу. Их маленькая комнатка в старом доме возле Канавинского рынка и новая квартира в Сормово, где родилась Танюша. Этот знакомый до каждого камешка город... Покровка и Казанский съезд, набережная и Бурлацкая слободка, длиннющие мосты и кремль на вершине волжского откоса. Памятник Чкалову, откуда открывался вид на Волгу, завораживающий необъятной ширью русских просторов... А слезы все текли и текли.  -Увидеть... Увидеть... - беззвучно шептали ее губы, - Увидеть, и тогда умереть... Самое большее, что желала себе в такие минуты Елена Павловна, это умереть на той земле, где родилась. Сегодня стало очевидно, что этот момент не за горами. Медсестра, что приходила утром осматривать и мерить давление, вчера сказала, что по результатам анализов ей необходима госпитализация для срочной операции. Приходивший сегодня врач подтвердил это. Он еще что-то много говорил на так и не ставшим для нее родным языке. Несмотря на все усилия, через два десятка лет он так и остался у нее на "магазинном" уровне. -Вам не о чем беспокоиться, - заверила с улыбкой сестра, - Вы пенсионерка... Она это знала и не беспокоилась. Но какая медицинская страховка способна покрыть душевную боль?  Раздался знакомый стук в дверь. Это пришел работник из социальной службы.  -Здравствуйте, - возник на пороге подтянутый улыбающийся мужчина лет сорока, - Как наши дела? Мужчина был тоже русским. Он ходил к ней уже почти десять лет, и каждое его появление было маленькой радостью. Даже свойственная здесь абсолютно всем, улыбка на его лице выглядела как-то искренне и душевно. -Здравствуйте, Виктор, - ответила Елена Павловна, промокнув слезы, - Спасибо, хорошо. Как вы? Так здесь было принято.  "I`m fine. Thank you. And you?" "Very well. Thanks..." Даже, если у тебя кто-то умер, "I am fine". Разве может быть иначе? Хотя, с другой стороны, кто, действительно, может в таком случае помочь? Кто способен проникнуться твоим горем, как своим собственным? А, стало быть, зачем кому-то это знать? Наверное, так правильнее... -Что будем кушать? - осведомился тот, подходя к плите и открывая холодильник. Виктор всегда приносил в дом уверенность своими свободными и в то же время корректными манерами, и умел все сделать так, что из его рук было приятно принимать помощь. "Вы своим делом в жизни занимаетесь, Виктор", - сказал ему Гриша, когда тот впервые появился в их доме. И сейчас она могла бы сказать то же самое. Виктор ничуть не изменился за эти годы, как и их отношения, оставшиеся на том же вежливо-корректном уровне. Виктор бросил взгляд на стоящее в углу кресло на колесах - ходить по улице ногами Елена Павловна уже не могла. -Давайте покушаем и отправимся на прогулку. Саманта ждет вас на углу Санта Моники,- с улыбкой сказал он, - Я заверил, что мы прибудем через полчаса. Елена Павловна равнодушно позавтракала. Наверное, что-то насторожило Виктора в ее поведении, потому что его взгляд выразил озабоченность: -У нас что-то не в порядке? -Виктор... - обратилась к нему Елена Павловна, и голос ее дрогнул. -Какие проблемы? - вежливо поинтересовался тот. -Проблема одна... Я отжила свой век. Слова сорвались помимо ее воли, и она поспешила сладить оплошность: -Я понимаю, в ваши обязанности не входит утешать меня, но... Поймите меня правильно. Мне просто больше не с кем... Губы ее задрожали, и она уже не могла сдержать слез. -Не стесняйтесь, я вас охотно выслушаю, - сказал Виктор, придвигая стул и усаживаясь рядом, - Откуда у вас такая уверенность? -Приходил врач... Анализы, операция... Я же все понимаю сама. -Ну, не следует делать таких скоропалительных выводов и впадать в уныние... -Виктор, мне не это страшно, - перебила его Елена Павловна, - Когда-то это должно случиться, да и жизнь после смерти Гриши стала мне не в радость. Наверное, так будет лучше. Мне тяжело умирать одной на чужбине. -У вас есть дети? -Есть. И дочь и внук, а теперь уже и правнук, которого я никогда не видела, кроме как по Скайпу, и не увижу. -А вы сообщили им о том, что сказал врач? -Мне кажется, это незачем. Они не приедут. И виновата в этом я сама. Не надо было бросать их. -Вы оставили их в трудную минуту? -Так сказать нельзя. Мы с Гришей предлагали им перебраться к нам, но они предпочли остаться в России. -Вольному воля, - пожал плечами Виктор, - В чем же вы видите свою вину? -Не знаю. Но мне кажется, я не должна была так поступать. Если сейчас вернуться в прошлое... -В прошлое возвращаться не надо, - мягко, но уверенно перебил Виктор, - Хотя бы потому, что оно никогда не будет таким, каким вы его помните. А что касается вашего чувства вины, то есть хорошее средство - покаяние. -Что вы под этим подразумеваете? -Искренне покаяться, признать свою неправоту перед собой и перед Богом. -Но я не хожу в церковь... Даже здесь не приобщилась, хотя делала попытки. И это тоже угнетает меня. -А что вам помешало приобщиться? -Пошли мы с Гришей в православную церковь, - Елена Павловна назвала адрес, - Но попали в такую атмосферу, как будто не уезжали... Чем больше я туда ходила, тем больше задавалась только одним вопросом - зачем эти люди сюда приехали? -Ну, этот приход не единственный, - возразил Виктор, - В Америке много церквей и общин всех возможных конфессий, это не главное. Главное - не чувствовать себя отвергнутой Богом. А Он не отвергает никого, приходящего к Нему, на каком бы этапе жизни это ни произошло. Если хотите, я отвезу вас в субботу на исповедь в свой приход. Я подготовлю батюшку, расскажу о вас, а вы подготовьтесь сами. -Как? -Расскажите все, в чем чувствуете себя виноватой. Все-все. И помните при этом, что рассказываете не священнику, а Богу. -Может быть, вы... -Я вас охотно выслушаю просто, как человек, - мягко улыбнувшись, сказал Виктор, беря ее за руку и одновременно выключая другой рукой телефон,- Одно другого не исключает и не заменяет. Только каяться передо мной не надо, я не достоин этого... Саманта так и не дождалась в тот день своей подруги, поскольку разговор Виктора с Еленой Павловной затянулся до обеда. -Я не вижу вашей вины перед дочерью и внуками, - сказал Виктор, разогревая обед, - Вы сделали свой выбор, а они свой. А что касается вашего отчуждения... Мне думается, оно возникло бы в любом случае, поскольку к этому были причины, как с их, так, конечно, и с вашей стороны. Мой вам совет, попросите прощения у дочери. Может быть, когда-нибудь и у нее возникнет такое желание. Печально, что близкие люди оказываются так далеки друг от друга. Я имею в виду не расстояние в милях.  -Спасибо вам, - искренне сказала Елена Павловна. -Не за что, - отозвался Виктор, - Ведь иногда бывает нужнее всего, чтобы тебя просто услышали. -Виктор, - поколебавшись, обратилась к нему Елена Павловна, - Простите меня, и если хотите, не отвечайте. Но вы тоже русский, и как я почувствовала, очень душевный человек. У вас есть семья, дети? -К сожалению, нет, - сдержанно ответил Виктор. -И вы никогда не были женаты? Простите, что я так беспардонно расспрашиваю, но… -Я понимаю, что вы это делаете, сопоставляя со своей судьбой, - перебил ее Виктор, - Нет. Так сложилось, что не был. -А родители живы? Вы приехали сюда с ними? -Нет. Отца я похоронил еще в ранней молодости, задолго до приезда, а мама скончалась не так давно, но она оставалась в России. -Она там, а вы… У вас что-то случилось, что вас вынудило покинуть родину? -В двух словах не скажешь, но это решение далось мне не просто. -Простите, я задаю бестактные вопросы. И вы… Вы здесь совсем один? -Не совсем… Виктор внимательно посмотрел на Елену Павловну, как бы что-то решая про себя: -Я мог бы вам рассказать подробно, только... не совсем уверен, что это нужно, и что вы меня поймете. -Простите меня еще раз, но я не из любопытства спрашиваю. Мне захотелось сравнить это со своими чувствами... -Ну что же, могу с вами поделиться. Хотя то, что вы услышите, вряд ли окажется для вас сравнимым, - подумав, ответил Виктор, - И вряд ли после этого вы будете воспринимать меня так, как раньше. Но если вы настаиваете... Только, давайте сначала закончим обед. 2. Москва засыпала.  Виктор любил работать поздние "вечёрки".  Сова по натуре, он любил подольше поспать, да и работать ночью было значительно легче. Развоз вечернего "давильника" занимал один оборот, после чего пассажиров в вагоне почти не было.  Припозднившиеся привыкли и к долгому ожиданию, и к изменению маршрутов, поскольку многие трамваи уже спешили в депо, да и усталость минувшего дня делала их более спокойными. Правда, попадались пьяные, но Виктор умел договариваться с такими легче, чем с качающими права, как он их называл про себя, "интеллигентами от слова телега" или "пролетариями с выражением лица". На Семеновской вошли пятеро и так же дружно покинули вагон на Фортунатовской. Виктор тронулся и сладко потянулся - от конечной было ехать уже в депо.  Подъезжая к разворотному кольцу, он глянул на часы, отметив восемь минут нагона. Стало быть, минут пятнадцать может постоять - везти в депо большой нагон было чревато рапортом, да и отправляться раньше, учитывая, что его трамвай сегодня последний, Виктор не хотел. Зачем? Чем сидеть в прокуренной диспетчерской, ожидая ночной развозки по домам, лучше постоять здесь, в лесу, куда почти не долетал шум большого города.  Виктор заехал на кольцо и остановился сразу на остановке под посадку. Сажать в час ночи было все равно некого. Он не стал выключать управление, как  требовала инструкция, поскольку вероятность появления ревизора равнялась даже не нулю, а некоему числу со знаком минус, и ступил на заснеженную землю.  Виктор любил это место. Особенно весной. Рельсы очерчивали петлю на окраине большого парка. Вокруг стояли могучие деревья, сверкали капли росы на траве, пели птицы, пробивались сквозь кроны лучи только взошедшего солнца, и на душе становилось спокойно и радостно. Казалось, он встал сегодня в половине третьего ночи и приехал сюда не по обязанности, а чтобы не пропустить этот рассвет. И пусть не выспался, пусть встанет с этого кресла через десять часов с гудящей от напряжения головой, пусть нахамят пассажиры, пусть потреплют нервы ревизоры, пусть будут стычки с диспетчером, пусть будет все, что будет. Он ложился на траву и смотрел в чистое небо, заряжаясь защитной энергией на весь свой суетный и нервный рабочий день. Но сейчас земля была покрыта снегом, а  тишину нарушал только гул ветра в обнаженных стволах, да едва различимый отсюда шум от проходящей за парком дороги.  Прогремел по линии "закрывающий" от кольца на Шестнадцатой парковой. Виктору следовало отправиться раньше него, но он не торопился. Нагон свой он и так привезет, а поедет попозже, может, подхватит кого-нибудь, потерявшего надежду дождаться последнего трамвая. Неожиданно послышались отдаленные звуки из глубины темного парка. Виктор прислушался. До его слуха донеслись голоса, треск ломаемых веток и скрип снега. Звуки нарастали. Без сомнения, кто-то приближался к его одиноко стоящему среди леса ярко освещенному вагону. И этот кто-то был не один... "Может, рвануть от греха?" - подумал Виктор, но было уже поздно. Из парка на линию вышли гуськом четверо подростков. Они огляделись по сторонам и бегом бросились к стоящему трамваю. Виктор успел отойти от вагона довольно далеко и решил сначала понаблюдать. Он понимал, что встреча неизбежна, но хотел догадаться, что его ждет. Подростки подбежали к вагону и залезли внутрь. Один сунулся в кабину водителя, и не обнаружив там никого, что-то сказал остальным. Они сгрудились возле нее все, а самый смелый уселся на водительское место.  Виктор вздохнул и направился к вагону. Это было самое неприятное изо всего, что могло быть. От таких можно было ждать что угодно. Не испытавшие еще в жизни ни страданий, ни боли и лишенные чувства любви, способны на самую страшную жестокость. Виктор пошел готовый ко всему. На помощь среди ночного леса надеяться было тщетно. Главное в таких ситуациях, взять сразу верный тон и не показать, что чего-то боишься... -Может, вместо меня поедешь? - спокойно спросил он, останавливаясь перед открытой дверью. Подростки, как по команде, повернули головы. Им было лет по шестнадцать-семнадцать. Слегка замутненные хмелем глаза смотрели злобно и настороженно.  -Могу... -  протянул тот, что сидел на водительском месте. -Можешь? - усмехнулся Виктор. -Не, шеф, а чё за дела-то? - задиристо проговорил второй слегка заплетающимся языком, - Чё не едем-то? -Время выйдет и поедем, - как о само собой разумеющемся сказал Виктор и не спеша взглянул на часы, - Если торопитесь, тут метро недалеко. Вприпрыжку еще успеете... -А мы доехать хотим до метро, - сказал тот, что сидел в кабине. Двое других молчали, но по глазам было видно, что достаточно маленькой искорки, чтобы переполняющая их неокрепшие души злоба, вырвалась наружу ярким пламенем. К тому же, было заметно, что все четверо возбуждены чем-то помимо спиртного. -Хозяин - барин... - пожал плечами Виктор. Он поднялся в вагон и шагнул в кабину. -Ты встань-ка, - спокойно, но твердо сказал он сидящему на водительском месте, - У меня это, наверное, все-таки лучше получится... Парень лениво поднялся и шагнул в вагон. Виктор сел на свое место, закрыл двери и тронулся. Все четверо продолжали стоять в дверях кабины, но он спокойно занимался своим делом, как бы не замечая их. Вот и поворот под Окружной мост, дальше линия шла по освещенной улице. "Здесь в случае чего уже будет легче" - подумал Виктор и бросил взгляд в зеркало на ребят.  Они о чем-то шептались, подозрительно косясь на него. -Слышь, шеф, - грубовато обратился к нему второй, судя по манерам - негласный лидер, - Ты только поосторожнее будь насчет ментов. А то... -Каких ментов? - перебил его Виктор, - Где ты их видишь? -Я говорю, если спрашивать про нас будут. Скажешь, никого не видел. Понял? А то мы тебя найдем в случае чего... -А чего им про вас спрашивать-то? - поинтересовался Виктор, как бы не расслышав последней фразы. -Много будешь знать, скоро состаришься, - последовал ответ с многозначительными интонациями. -Да больно нужно мне, - отмахнулся Виктор, - Наше дело не рожать. Сунул, вынул и бежать... Семеновская. Метро там... Он остановил вагон и открыл дверь. Парни вышли на улицу. -Смотри, я тебя предупредил, - напомнил лидер, исподлобья смотря на Виктора и демонстративно поигрывая чем-то массивным в кармане куртки. Виктор ничего не ответил и тронул вагон, на ходу закрывая дверь. Он снизил скорость под стрелку и уже успел нажать кнопку, чтобы перевести ее по маршруту, но у самого пера, неожиданно сам для себя, дал по тормозам и схватил ломик. Переведя стрелку вручную, Виктор вскочил в кабину, и крутанувшись через кольцо по Малой Семеновской, погнал вагон обратно.  Пассажиров на остановках уже не было, и он довольно быстро оказался на кольце. Поставив вагон за кустарниками в самой темной части, Виктор выключил свет, закрыл кабину и отправился к тому месту, где выбрались из леса парни.  Нашел он его быстро. Те перли напролом, а не по дороге, и тропинка следов ярко выделялась в лунном свете на фоне чернеющего леса. Вскоре впереди показались огни освещенной аллеи. Следы вывели Виктора прямо на нее.  Аллея была совершенно пуста, стояли лишь засыпанные снегом скамейки. Здесь снег был притоптан, и определить, откуда пришли парни, было невозможно. Виктор прошел метров двести в одну сторону, в другую, но не обнаружил ничего, что могло бы привлечь внимание. Он остановился и взглянул на часы. Стрелка уже перевалила за полвторого. "Ничего не поделаешь, надо ехать" - подумал он и направился искать место, где вышел на аллею. Виктор не запомнил ориентира и поэтому внимательно глядел под ноги, надеясь увидеть свои следы в сугробе, тянувшемся вдоль аллеи. Вот, кажется, и они. Он нагнулся, чтобы получше разглядеть, и увидел то, чего не заметил, когда выходил из леса. На утоптанном снегу, слабо освещенным светом стоящего в отдалении фонаря, выделялись капли крови.  Виктор еще раз огляделся. Напротив темнела запорошенная снегом скамейка. Не видя рядом ничего другого, на что еще можно было обратить внимание, он подошел  и заглянул за нее, сразу поняв, что сделал это не напрасно. Между сугробом и скамейкой на снегу лежал человек. Он лежал так, что заметить его с аллеи было практически невозможно. Снег вокруг был тоже испачкан кровью. Дело принимало нешуточный оборот, и Виктор уже успел обругать себя последними словами за то, что ввязался в него. Однако наклонился над лежащим и нащупал пульс. Человек пошевелился и слабо застонал. Решив, что теперь уже терять нечего, и во всем положившись на судьбу, Виктор взял его за плечи и выволок на свет.  Это был молодой парень лет двадцати. Лицо его было окровавлено, а глаза смотрели с испугом. -Живой?- спросил Виктор, наклоняясь. Парень молчал, не отводя взгляда. -Встать можешь? Парень сделал попытку подняться, но тут же застонал и опять повалился на снег. -Ну-ка, давай, давай, - Виктор взял его за плечи, - Замерзнешь здесь до утра к бениной матери... Ему удалось поднять парня, но тот тут же повалился на скамейку, вытянув вперед ноги. В свете фонаря Виктор рассмотрел его. У парня было красивое лицо, из-под съехавшей на затылок вязаной шапки выбивались светлые, чуть вьющиеся, волосы.  Под расстегнутой и разорванной на плече добротной кожаной курткой виднелся красивый шерстяной свитер, длинные ноги были обуты в остроносые сапоги, поверх коротких голенищ которых виделись белые носки, а из-под джинсов торчали тоже белые трусы с надписью Сalvin Clein по широкой резинке. Виктор вспомнил, как ему рассказывал однажды подгулявший пассажир милиционер, что найдя неопознанный труп, они в первую очередь смотрят, какие на нем трусы, чтобы определить круг розыска. Следуя этой логике, парня надо было отнести к иностранцам или к фарцовщикам, поскольку ни на ком раньше Виктор таких трусов не видел. Да и в магазинах они тогда еще не продавались, а отличать кооперативную "фирму" от настоящей, он умел. -Да... Сильно они тебя, - проговорил Виктор, оглядывая парня, - Четверо малолеток? Парень молчал, все так же глядя на него ничего не выражающим взглядом. Виктор нагнулся, и зачерпнув ладонью горсть снега, начал отмывать окровавленное лицо парня. Верхняя распухшая губа продолжала кровоточить. -Вставай, - скомандовал Виктор, - Вставай и пошли. Парень послушно зашевелился. Виктор закинул его руку себе на плечо, и пошатываясь, они побрели по тропинке к стоящему на кольце трамваю. Парень молчал и ни о чем не спрашивал. Он только постанывал немного, и чувствовалось, что каждый шаг дается ему с трудом.  Вот и замерший на кольце темный вагон. Виктор ногой распахнул заднюю дверь и усадил парня в угол. Потом включил свет, принес из кабины аптечку и еще раз промыл ему лицо, заклеив пластырем кровоточащую губу. Парень позволял все это делать, ничего не говоря и безучастно смотря перед собой. -Ну, держись, - сказал Виктор, посмотрев на часы, - полетим со скоростью звука... Он сел за управление, выехал с кольца и безжалостно втопил до пола ходовую педаль контроллера. Виктор мчался, притормаживая лишь на кривых и у светофоров, продолжавших свой монотонный труд на пустых заснеженных улицах. У Семеновской он заметил бегущих к остановке троих людей - мужчину с женщиной лет сорока и парня. "Хоть всю ночь напролет езди и будешь кого-то возить", - подумал Виктор, но все-таки затормозил. -Спасибо, водитель, - сказала женщина, залезая в вагон, - Думали такси остановить, а тут вы, откуда ни возьмись... -Куда вам? - перебил ее Виктор. -До Новых домов. -Тогда через Соколинку поеду. Я отработал, вагон идет в депо. -Давай, жми, - согласился мужик. -А вам? - спросил Виктор парня. -До Сортировки вообще-то, - отозвался тот, - Но поезжайте, я там лучше пройду остановку. Через Соколинку скорее будет... "Только бы нигде пути не ремонтировали",  - думал Виктор, внимательно глядя на стремительно несущиеся под вагон рельсы незнакомой линии. Не забывал он и поглядывать в зеркало на окровавленного парня. Тот сидел, прикрыв глаза, и его тело раскачивалось в такт бросаемого из стороны в сторону от большой скорости вагона. -Вот это да, - восхищенно сказал мужик, выходя на Авиамоторной, - Что бы вы и днем так ездили... На Абельмановской не сработала стрелка. Виктор вышел перевести ее вручную и заметил бегущих от ресторана троих подвыпивших кавказцев. -Куда, куда?! - закричал он им, - Это не такси, это трамвай. Вы что, не видите? -Слушай, дарагой, - заговорил кавказец, обдавая его запахом перегара, - Прашу тэбя, как друга, довези до Павелецкого вокзала! У мэня сегодня праздник. Это вот мои друзья... -Садитесь, - кивнул Виктор, поскольку другой дороги до депо, кроме как мимо Павелецкого, все равно не было. Но кавказец истолковал его сговорчивость по-своему. -Спасибо тэбе, дарагой! - воскликнул он, кладя на пульт пятьдесят рублей. "Щедро, - усмехнулся про себя Виктор, не пускаясь в объяснения, - Как награда мне в утешение..." Всю дорогу кавказцы продолжали громко разговаривать на своем языке, поминутно хохоча при этом. Вот и Павелецкий. -Выходим, - крикнул Виктор, высунувшись из кабины. -Спасибо, дарагой! - воскликнул тот, что отблагодарил, подходя к кабине, - У тэбя там сзади какой-то савсэм уставший сидит.  Помочь не надо разобраться? -Не надо, он смирный, - улыбнулся Виктор. Не доезжая остановки до депо, Виктор остановил вагон и подошел к парню: -Выходи. В депо с тобой заезжать нельзя. Тот поднял свой безучастный взгляд. Виктор опять, как в лесу, закинул его руку себе на плечо и выволок на улицу, усадив на ступеньки крыльца закрытого уже магазина. -Где тебя носило? - набросилась на Виктора составительница, - Все уже заехали давно, тебя одного ждем... -От Семеновской движение закрывал... -Ты через Рязань от Семеновской ехал? -Вагон исправный, куда?- не вдаваясь в объяснения, спросил Виктор. -Оставляй здесь, без тебя поставим. Вся выгонка уже прошла. Исправный... В следующий раз рапорт напишу, будешь знать. Попробуй мне заедь теперь раньше времени... Виктор пошел в диспетчерскую. -Я уже искать тебя хотела, - сказала диспетчер, принимая путевку. -На Ильича пантограф на крючок сел под мостом, - ответил Виктор, - Барабан заклинило, полчаса волохался... -Заявку написал? -Исправный, сам все сделал. -Почему не позвонил? -Тогда бы я утром приехал. Развозка ушла? -А что, тебя должны были ждать до посинения? -Могли бы и подождать. -В следующий раз звонить будешь! Еще недоволен... Виктор вышел на улицу и дошел до остановки, где оставил парня. Тот все также сидел на ступеньках, обмякнув телом и уткнув голову в колени.  Заметив приближающееся такси, Виктор вскинул руку. -Куда? - спросил, притормаживая, водитель. Виктор назвал адрес. -Сколько? - последовал вопрос, несмотря на то, что такси было государственным. -Пятьдесят, - щедро возвестил Виктор. -Садись, - раздалось радушное приглашение. Виктор подошел и поднял парня со ступенек. -С ним не поеду, - послышался голос из машины. -Он не пьяный и я за него отвечаю, - твердо сказал Виктор, по-хозяйски распахивая заднюю дверь. Водитель недовольно крякнул, но позволил усадить парня: -Пусть только наблюет мне здесь... -Не наблюет. Поехали, - отрезал Виктор. Всю дорогу все трое молчали. Возле дома Виктор вытащил парня. Тот уже обрел способность идти самостоятельно, сильно хромая и пошатываясь при этом. -Раздевайся, - приказал Виктор, когда они вошли в квартиру. Пока парень медленными неловкими движениями, постанывая, снимал с себя одежду, Виктор постелил на диван чистую простынь, положил подушку и вытащил из шкафа запасное одеяло. Когда он вышел в коридор, парень стоял в одних узких белых трусах с надписью Сalvin Clein. Его стройное тело было так же красиво, как и лицо. Парень недоуменно смотрел на Виктора. Казалось, он не понимал, как здесь очутился и что его ждет. -Иди сюда, - сказал Виктор, подводя его за плечо к дивану. Парень послушно подошел. -Ложись. Тот послушно лег на бок, слегка согнув колени. Виктор прикрыл его одеялом и выключил свет. -Спим, - завершил он, ложась на свою кровать. Ночь прошла неспокойно. Утомленный работой и происшедшим, Виктор мгновенно уснул, но несколько раз просыпался от стонов, доносящихся с дивана. Один раз он даже встал, включил свет и подошел к лежащему парню. -Ты как? - спросил он, - Совсем плохой? Может, скорую вызвать? Парень молчал, и по глазам его нельзя было понять, что он хочет. -Горе мне с тобой, - проворчал Виктор, опять укладываясь, - Позови, если что... Он уснул крепко, лишь когда в доме напротив стали зажигаться окна.  На работу было идти опять в вечерку, и Виктор позволил себе поваляться в постели до половины второго. Парень тоже спал. Наконец Виктор встал, принял душ и отправился на кухню разогревать обед. Уже успел вскипеть чайник, когда из комнаты донесся стон. Виктор подошел к двери и заглянул туда. Парень лежал на полу рядом с диваном. Очевидно, он попытался встать, но не смог удержаться на ногах. -Здрасьте, пожрамши, - проговорил Виктор, подходя, - Куда тебя понесло? Позвать не мог?  Парень поднял него внимательный взгляд. -Ты говорить можешь? Что ты все время молчишь? -Могу, - тихо ответил тот. -Ну? Куда тебе надо? Поссать захотел? Парень нагнул голову, уставившись в пол. -Давай, помогу, - наклонился Виктор, поднимая его за плечи. Тот опять застонал. Видя, что ноги не держат парня в буквальном смысле слова, он взял его, как ребенка, на руки - одной рукой за шею, а другой под коленки, и отнес в ванную, именовавшуюся совмещенным санузлом, усадив на унитаз: -Ну вот. Полдела сделано, как сказал еврей, забрасывая чемодан в уходящий поезд. Сам справишься? Парень кивнул и опустил голову. -Давай. Постучишь, приду за тобой... Виктор вернулся на кухню, и завтракая и обедая сразу, услышал, как в ванной зашумела вода.  Он уже закончил есть, когда послышался стук. Виктор подошел и открыл дверь ванной.  Парень сидел в той же позе, как он его оставил, однако тело его источало запах шампуня, а аккуратно причесанные волосы были влажными. Очевидно, тот сумел совершить над собой утренний туалет в полном объеме.  -Ну, что? - спросил Виктор, - Обратно в койку или поешь за столом? Парень поднял голову, и глядя на Виктора внимательным взглядом, спросил: -Ты кто? -Кое-кто. В кожаном пальто. Слыхал про такого? Парень молча продолжал смотреть на него.  -Тебе кости вчера ночью пересчитали в Измайловском парке и за лавку засунули, чтобы ты, наверное, до утра дуба врезал. Это-то хоть помнишь? Парень опустил голову: -Как я здесь очутился? -Своими ногами пришел, как ни странно. -Ты меня притащил? -Ну, прости, что не дал скопытиться. Больше не буду. -Ты... Что тебя побудило это сделать? -Если я тебе не нравлюсь, застрелись - и я исправлюсь. Понял? Жрать будешь? -Я бы попил и полежал. -Пошли, чудо в перьях... Виктор опять взял его на руки и отнес на диван.  -Мне сейчас на работу уходить до поздней ночи, - сказал он, расставляя на придвинутой к дивану табуретке принесенные из кухни остывший чайник, кружку и бутерброды, - Лежи, прочухивайся, раз живой остался. Завтра я выходной - врача вызовем. -Не надо, - отозвался парень, - Телефон у тебя есть? Виктор принес еще одну табуретку и поставил на нее телефон. -Ну, давай, увидимся ночью, - сказал он, одевшись, - Извини, работа такая. Не скучай, смотри зомбоящик... В депо Виктор приехал почти за час до смены, но увидев толпящихся возле диспетчерской водителей, безошибочно определил, что напрасно. -Вагонов нет? - спросил он курившего возле ворот Женьку Дробышева. -Как всегда, - отмахнулся тот, прибавив витиеватое ругательство. Это повторялось изо дня в день. Отсутствие исправных вагонов в необходимом количестве приводило к срыву вечернего выпуска. При этом, депо всячески старалось это скрыть, предоставляя липовую отчетность, поскольку за недовыпуск подвижного состава отвечало перед Управлением. Самый стабильный способ состоял в том, что вагоны получали лишь те водители, рабочие рейсы которых начинались от конечной остановки маршрута, где находилась диспетчерская, подчиняющаяся не депо, а службе движения. Те же, которым, согласно расписанию, предстояло приехать к диспетчеру от оборотного кольца, где такого контроля нет, сидели в депо, ожидая, что за это время отремонтируют какой-нибудь неисправный вагон. Отметившись и взяв расписание, Виктор понадеялся, что ему сидеть не придется, поскольку предстояло начинать работу от диспетчерской, но тщетно. Полистав протянутую мастером книгу поезда и прочитав не устраненные заявки предыдущего водителя, он вопросительно посмотрел на него. -Ну да... - поморщился тот, - Доедь как-нибудь, отметься и заезжай по-тихому возвратом за счет Семеновской. Я подберу тебе хороший вагон... Плюнув и выругавшись про себя, Виктор отправился принимать вагон, который "не стоит на уклоне", "рвет и тормозится при снятии с ходовой педали", у которого "без конца пропадает электротормоз", не говоря уже о том, что "почти на каждой остановке слетает с ролика средняя дверь". Бороться было бесполезно. Отказавшись выезжать, он "подставит" диспетчера депо и мастера по выпуску с бригадой слесарей в придачу. То есть тех, от кого непосредственно зависит по работе, и которые, конечно же, ему потом это припомнят. Плюс - накажет сам себя рублем, поскольку не получит оплаты за выполненный рейс, а за простой начислят копейки. Доехав кое-как до диспетчерской на неисправном вагоне, принимая при этом брань от пассажиров за рывки и толчки при движении, Виктор приехал без посадки обратно. Мастер свое обещание выполнил - его ждала новенькая двухвагонная "система", только что отработавшая "перерывный" выход на другом маршруте. Виктор расположился в кабине и взглянул на часы. Его маршрут был тогда самым протяженным в Москве, оборот занимал больше трех часов. По диспетчерским отчетам он был в пути, и торопиться было некуда. Лишь бы нигде не брали "цепочку" ревизоры. В этом случае, вина за невыполненный рейс всецело относилась за счет водителя, с полным лишением месячной премии, составляющей основную часть заработка. Виктор зашел в диспетчерскую и попросил разрешения позвонить. Он набрал свой домашний номер. Долгое время трубку не поднимали, а потом воцарилось молчание. -Але, - подал первым голос Виктор, - Але, але... -Да, - послышался тихий голос на другом конце провода. -Привет. Это я. -Да, - последовал такой же ответ. -Как ты там?  -Ты можешь сказать, на какой улице я сейчас нахожусь? - вопросом на вопрос ответил голос. -На Днепропетровской. А зачем тебе? -А дом, квартира какая? Виктор назвал полный адрес и снова спросил: -Зачем тебе? Жди меня. Буду полтретьего ночи. -Спасибо, - прозвучал тихий ответ и в трубке послышались гудки отбоя. Виктор положил трубку. -Что, теплую койку зарезервировал на ночь? - оскалился стоящий рядом и проверяющий вагонную аптечку Женька. -Дробышев, трусы себе купи смирительные, - бросил через плечо Виктор, и кивнув на аптечку, добавил, - Не ройся, противозачаточных нету... Он пошел в буфет, не спеша выпил кофе и направился к своему трамваю. По расписанию он уже проехал Павелецкий, и пора было выезжать, чтобы прибыть к диспетчеру конечной станции точно по расписанию с чистыми глазами и чувством долга на лице . За счет вынужденного обмана прошла почти половина смены, и прокатиться ему пришлось из конца в конец только раз.  Приехав на Измайловское кольцо, Виктор отчетливо, до мелочей, припомнил вчерашнее. Он даже прошел до сохранившейся вереницы следов на снегу. "Что тебя побудило это сделать?" - вспомнились ему слова парня и его пристальный пытливый взгляд. А и правда, что? Птичка на голову хакнула? На этот вопрос Виктор ответить себе не мог. Он вздохнул, и дождавшись, когда пройдет закрывающий от Шестнадцатой парковой, поехал в депо. Не успевший еще развалиться от езды по подобным стиральной доске рельсам, воде, снегу и грязи, новый чехословацкий вагон резво набирал скорость и плавно останавливался. Не "слетали с роликов" двери, не возникало неожиданных рывков, и на уклонах не приходилось выжимать до упора тормозную педаль, удерживая вагон лишь силою рельсовых "башмаков". Редкие пассажиры отвечали на вопрос выглядывавшего из кабины Виктора, до какой остановки им ехать, и остальные он проезжал мимо. Да здравствуют поздние вечерки! Вот и депо. Вот и ночная развозка. Вот и его дом.  Виктор вошел в квартиру, и не раздеваясь, сразу же заглянул в комнату. Все было так, как он оставил днем. Застеленный бельем диван, возле - табуретки с телефоном и чайником, а на диване... На диване никого не было. Странный гость исчез. 3. В тот день Виктор неожиданно закончил работу раньше. Ему предстояло еще совершить полный оборот, и уже от диспетчерской ехать в депо, когда, не проехав и трети маршрута, он заметил в зеркало выскочившую из второго вагона молодящуюся пенсионерку лет семидесяти, поспешно засеменившую вперед. -Водитель! Водитель! - послышался с улицы ее визгливо-возмущенный голос. Виктор задержал отправление. Подойдя к кабине и встав в повелительную позу напротив открытой двери, пенсионерка выставила руку с шевелящимся указательным пальцем: -А ну-ка пойдемте со мной во второй вагон! Воздержавшись вступать в переговоры, Виктор вышел на улицу и спокойно направился ко второму вагону. Убедиться, все ли там в порядке, он все равно был обязан, а спрашивать что-либо у ведущей себя подобным образом особы, он не считал для себя приемлемым. -Это такое безобразие! Такое безобразие, что просто уму непостижимо, - продолжала верещать та, перебирая тоненькими ножками в изящных ботах,- Как ваша фамилия? Я запишу номер и сейчас же в ваш парк позвоню. Я в Моссовет позвоню! Виктор поднялся в вагон, и его взору предстала свеженаваленная посреди салона куча дерьма. -Вы видите, что у вас делается?! -  воскликнула пенсионерка. -По-моему, это у вас, - твердо ответил он с невозмутимым лицом. -Что?! - буквально задохнулась та. -Покиньте вагон, - сказал Виктор и повысил голос, обращаясь к остальным, - Вагон дальше не пойдет, ваши билеты действительны на следующий.  Перспектива выходить на мороз и стоять на ветру в ожидании другого трамвая, очевидно, присутствующих вдохновляла меньше, чем ехать дальше в несколько экстравагантных условиях.  Послышались недовольные возгласы: -Безобразие... -Мы сорок минут ждали... -Творят, что хотят, над людьми... -Лимита понаехала... Им только дай поиздеваться над москвичами... -Мы будем писать коллективную жалобу! - заверила пенсионерка. -Можете звонить и писать куда угодно, - громко и членораздельно сказал Виктор, - а сейчас будем делать так, как скажет водитель. Вагон идет без посадки в депо. Это возврат по эксплуатации... И уже совсем другим, не терпящим возражений голосом, рявкнул: -Покинули все вагон! Никуда не поеду! Выйдя на улицу и дождавшись, пока все выйдут, он рывком ноги захлопнул дверь и направился в кабину, не слушая несущейся вслед ругани. Виктор развернулся на ближайшем кольце, позвонил из автомата диспетчеру, и получив добро на возврат, поехал в депо.  Происшедшее не показалось ему чем-то вопиющим. За три года, что работал водителем, он был свидетелем и не такого. Случалось разнимать драки, особенно вечером, когда разъезжался по домам припозднившийся подвыпивший пролетариат, доводилось утешать описанную во втором вагоне с ног до головы группой подростков женщину, приходилось лицезреть совершенно голую девицу с подбитым глазом, выскочившую рано утром из придорожных кустов, и выгонять из ночного вагона мастурбирующего эксгибициониста. Сейчас лишь удивляло немного то, что это произошло днем, когда трамвай отнюдь не был пустым. Выезжать вновь уже не имело смысла, и Виктор, сдав путевку, поехал домой. Предстояло два выходных, и он уже построил планы: завтра управиться с домашними делами и покататься на лыжах, благо, чтобы дойти до леса, нужно было лишь перейти улицу, а на другой день - навестить мать. Однако то, что ждало Виктора на подходе к дому, в планы не входило... С той памятной ночи уже минул почти месяц, и Виктор начал забывать происшедшее. Он тогда проверил все-таки, на месте ли ценности и вещи, но гость исчез, не прикоснувшись ни к чему, в том числе даже к приготовленным для него бутербродам... -Привет... - растерянно протянул Виктор, оглядывая его уже при дневном свете. Та же вязаная шапка с выбивающейся из-под нее русой прядью, те же фирменные джинсы, те же остроносые ботинки... Куртка другая, но тоже не менее добротная, из-под которой выглядывал другой, но тоже красивый свитер. И те же внимательные серые глаза на красивом, с тонкими чертами, лице.  -Прости, что потревожил, - сказал парень, - Я уезжаю послезавтра, но не мог улететь, не повидав тебя. Так получилось, что ты спас мне жизнь. -Да брось ты, - отмахнулся Виктор, - Натура такая. Вечно ищу приключений на свою задницу. Может, ты и не замерз бы вовсе. -Нет, - спокойно, но твердо возразил парень, - Мне сделали операцию. Пролежи я всю ночь в парке - было бы поздно. Так сказал врач. -Операцию? - переспросил Виктор, - Какую? -Не будем о грустном. Я просто хотел, чтобы ты знал. Они помолчали. -Ну, пойдем ко мне, что ли? - предложил, наконец, Виктор, - В ногах правды нет, как сказал Соломон, натягивая гондон на свечку... -Твой имидж? - губы парня тронула едва заметная улыбка.  -Что именно? -Эти словечки, приговорки... -Шокируют? -Просто мне показалось, что ты не такой, каким хочешь казаться. Виктор пристально посмотрел в глаза парня: -Откуда ты такой проницательный взялся? -Издалека. Приглашаешь? Он вопросительно посмотрел на Виктора. -Конечно же. Идем... Они двинулись к дому. -Прости, что я тогда так неожиданно исчез, - сказал парень. -Ладно, проехали, - ответил Виктор, распахивая дверь,- Кто это тебя тогда так, если не секрет? -Не будем об этом, - слегка поморщился парень, - Главное, благодаря тебе, я живой. Они поднялись на лифте и вошли в квартиру. -Как тебя зовут-то, хоть скажи, - поинтересовался Виктор, раздеваясь. -Лео. Леонид. Ты можешь называть Лёня, - ответил парень, снимая куртку. -Виктор. Можешь Витя, в папы тебе еще не гожусь... Они обменялись рукопожатием. -Разувайся, вон тапки, и проходи на кухню. Я сейчас, - сказал Виктор, заходя в комнату. -Вить... - замялся Лёня и вытащил из внутреннего кармана куртки плоскую бутылку Смирновской, - Ты извини. Глупо, конечно. Слишком малая плата за жизнь, но взял на всякий случай... Если пригласишь, чтобы не являться с пустыми руками. Как в России принято. Виктор безошибочно определил, что водка куплена в валютном магазине. Под сапогами опять обнаружились чистые белые носки, а когда Лёня нагнулся, чтобы снять обувь, из под джинсов выглянули те же самые белые трусики Сalvin Clain. "Кто же он все-таки такой?" - с любопытством подумал Виктор. Он поставил на стол бутылку и полез в холодильник. Банка шпрот, язык в желе, колбаса, сыр... Кое-что нашлось. Его самого вполне устроит квашеная капуста. Вот только на горячее, кроме яичницы, предложить нечего. -Извини, гостей не ждал, - обратился Виктор к вошедшему на кухню Лёне. -О чем ты говоришь? Разве это так важно? -Щей могу еще нагреть. Кислых. Хочешь? -С удовольствием. Когда летел сюда, мечтал о домашних кислых щах. -А там, откуда летел, их не варят? -Ты удивишься, но действительно не варят, - улыбнулся Лёня, - Там вообще все по-другому. Приветливая улыбка не сходила с его лица. Причем улыбались не только губы, но и глаза, и это придавало лицу обаяние. -Присаживайся, - кивнул Виктор на табуретку, - Где там-то, если не секрет? -В Америке. -Так ты американец? То-то труселя у тебя фирмовые, я еще первый раз заметил. -У вас по это труселям определяют?- улыбнулся Лёня. -Как ни смешно, но представь себе - да. Мне об этом один мент говорил. Сверху одеться каждый может как угодно, а труселя сразу выдадут, кто есть ху, как говорил первый и последний президент Советского союза. -Да, я слышал, меня тогда это тоже рассмешило... -Меня рассмешило, когда его начали цитировать. Хотя, все это было бы очень смешно, если бы не было так печально. Заметил? Исправляюсь в цитатах. -Будь самим собой, я тебя воспринимаю таким, какой ты есть. -Спасибо. Не только по труселям видно, что цивилизованный человек.  Он закончил приготовления и уселся напротив Лёни, разливая водку: -Ну, давай, за твое возвращение к жизни. Они чокнулись, и Виктор опрокинул стопку в рот. Лёня, отпив половину, поставил свою на стол. Водка была действительно хорошая. Виктор даже не поморщился, как бывало с ним всегда. Сколько ни приходилось ему ее пить, отделаться от этой привычки, негативно воспринимаемой окружающими, он не мог. "Научись пить, - сказал ему еще в студенческие годы один приятель, - На тебя смотреть - весь кайф пропадает. Как будто отраву в себя вливаешь..." Что делать? Может, подсознательно, Виктор и в самом деле пил ее, как горькое лекарство, ради того состояния, что наступало потом. -Ты только извини, если я быстро вырублюсь. Очень устал после работы. Встал сегодня в половине третьего ночи, - сказал он, жуя капусту. -Что у тебя за работа такая?- поинтересовался Лёня, беря в руки бокал с Фантой. -Будто не знаешь? Или ты, в самом деле, ничего не помнишь? -Смутно. Как били - помню, потом куда-то тащили. Трамвай помню, такси. А потом, как зашли сюда, и ты сказал: "Раздевайся". -Да... - покачал головой Виктор, - Я, наверное, действительно поверю в то, что спас тебе жизнь. Ну, а кто вел этот трамвай, кто тебя из-под скамейки вытаскивал, кто дотащил до трамвая, совсем отрезало? -Так ты водителем трамвая работаешь? - догадался Лёня. В его глазах не промелькнуло никакого удивления или пренебрежения, как часто бывало при этом известии у незнакомых людей. Виктор и сам понимал, что белый халат и подобострастное обращение по имени отчеству, что было совсем недавно, шли ему больше, нежели его теперешнее положение, но на вопросы, что его заставило так резко изменить судьбу, отвечал уклончиво. Он знал, что по этому поводу в депо ходит немало кривотолков. "Трудовая" с записью о занимаемой должности заместителя директора гастронома, лежала в отделе кадров, а депо - это большая деревня. Отец Виктора был директором одного из престижных ресторанов, и этот факт постоянно играл в его жизни не последнюю роль. Ощущаться это стало еще в средней школе, особенно, после того, как директриса отпраздновала там свадьбу своей дочери. Ее покровительственное отношение к Витьке стало предметом жгучей зависти  не только одноклассников, но и кое-кого из учителей, что стало причиной его отчужденности в коллективе.  Витька остро переживал это. Постоянные намеки со стороны школьных приятелей, что уж ему-то непременно что-то купят и достанут, а позднее, что устроят в любой институт, стали, что называется, доставать. А насмешки типа того, что его папе конвертик принесут, и денежки найдутся, заставляли бледнеть и сжимать кулаки. -Откуда вы знаете? Вы, что ли, ему несете? - однажды в запальчивости воскликнул он. -Землянский, не строй из себя ц...лку после третьего аборта, - жеманно поводя плечиком, проговорила Любка Цыганова, -Моя мать сама буфетчицей работает и каждый месяц относит по сто рублей директору столовой за место. А уж твоему-то, небось, побольше несут, раз он директор такого ресторана... Кто зубоскалил, кто смотрел с завистью, кто стремился подстроить каверзу, а кто и ударить, а Витька с горечью сожалел об ушедшем времени, когда они еще не были друг для друга чьими-то детьми.  Однажды вечером, все сдерживаемое по отношению к отцу, прорвалось у него резкой репликой с упоминанием пресловутой сотни. Отец удивленно вскинул брови и внимательно посмотрел на него. Витька умолк и уставился в стол - он побаивался отца. Одни начальственные самоуверенные манеры того внушали подсознательный страх, а на что отец был способен в гневе, Витька знал. Однако сейчас тот повел себя иначе. Он сел напротив Витьки, и пожалуй, впервые обратился к нему на равных: -Ну-ну. Интересно. Продолжай. Ты хочешь сказать, что твой отец жулик? Витька молчал. -Молчишь? Это хорошо. Стало быть, не совсем еще сволочь, - спокойно сказал отец, - А ты откажись. Откажись от всего, чем ты пользуешься в этом доме, если считаешь, что это приобретено на ворованные деньги. В детстве ты не выбирал, что есть, во что быть одетым и где проводить каникулы. Это решали мы с матерью, хотя ты ни разу не выразил желание быть отправленным на три смены в пионерский лагерь. Благоустроенная подмосковная дача и черноморское побережье тебя устраивали, очевидно, больше. Но сейчас ты уже достаточно взрослый, чтобы принять решение, скажем, отказаться от мопеда, от импортного магнитофона со своей идиотской светомузыкой, от куртки, в которой ты не ходишь в школу из опасения, что ее там украдут, от многого другого. Сумеешь сам себя поставить на ноги, буду только рад. Я сумел. Я поклялся в этом, будучи вдвое моложе, чем ты сейчас, когда в войну, сбитыми в кровь пальцами, вместе с матерью выковыривал из-под снега мороженую картошку. Поклялся, что мои дети не будут никогда ни в чем нуждаться. Заметь, не я сам, а мои дети! И я этого добился. Ты не можешь сказать, что это не так. Ни ты, ни твоя сестра, ни мать, которая предпочитает всю жизнь возиться со своей школотой. Пусть возится, благородная профессия - это не так плохо. Я существую для того, чтобы это было возможно. Я выполнил свою клятву. Как мог, не прибегая ни к чьей помощи. Исходя из того, что мне дано: своих возможностей и реалий общества, в котором живу. Да-да! Родился, жил и живу, а я не выбирал, где родиться. Сам видел, как во Франции хозяин магазина мыл витрину и тротуар с шампунем. Но у нас так не будет никогда. У нас не идут к психологу, когда на душе погано, а берут поллитровку и напиваются с соседом. У нас ходят утверждать свои интересы не с определением суда и адвокатом, а с взяткой в кармане. И считают это правильным и надежным. Что, виновата система, как сейчас стало модно говорить? А попробуй тот директор не принять у твоей буфетчицы эту сотню. Да она не уснет! А утром уволится и пойдет к тому, кто примет. Ей проще принести сто рублей, при окладе шестьдесят семь пятьдесят, чем директору, который, если проработал на этой должности хотя бы три года, то его можно сажать. Вот и подумай, жертвы мы этой системы или ее порождение. Ты что-то хочешь изменить? Приставить кому-то свою голову? Смотри, не потеряй ее при этом... Витька сидел абсолютно подавленный и не знал, что думать. Так отец не разговаривал с ним никогда. А главное - он был в шоке от беспощадной правды, открытой ему отцом, в свете которой, все обидные слова сверстников и его собственные понятия, стали выглядеть "горшковым" максимализмом. -Хорошо рассуждать, когда у тебя абсолютный нуль во всем, а за спиной родительский холодильник. Поговорим, когда будет свой, - завершил отец. Витька не стал больше возвращаться к разговору. После школы он поступил в Плехановский. Точнее, поступил - это громко сказано. Сходил на экзамены.  -Диплом-то хоть будешь защищать, или из папиных рук получишь? - с плохо скрываемой злобой поинтересовался встреченный на улице одноклассник. Витька не удостоил его ответом и пошел своей дорогой. "Прав, во всем ты прав, папа, - подумал он, - Мы не жертвы этой системы, мы ее порождение..." Сразу же после получения Виктором диплома, отец безапелляционно заявил: -Отдыхать не будешь, не очень ты перетрудился. Завтра идем оформляться на работу. Пойдешь заместителем к Евграфову. И добавил, как бы мысля вслух: -Должности не для тебя, поскольку дитя, а при должности проживешь... Евграфов, по прозвищу Граф, был директором крупного гастронома и одним из наиболее частых гостей в их доме. Надо сказать, он очень соответствовал своему прозвищу. Высокий, широкоплечий, с немного выпирающим животом, придававшим его статной фигуре достойную солидность, он обладал внушительными и где-то даже аристократическими манерами. Мать буквально преображалась при его появлении и всегда стремилась вложить в угощение весь талант хозяйки. Граф отпускал достойные комплименты по этому поводу и долго засиживался за столом, пыхтя своей трубкой. И говорил красиво и умно, и в эти вечера в их доме звучали стихи. Потом они удалялись с отцом в кабинет, и о чем говорили там, никто не слышал. Граф встретил Виктора радушно: -Рад видеть достойное пополнение в лице Землянского младшего, - расплылся он в покровительственной улыбке, приподнимаясь с кресла. Нависнув массивной фигурой над столом, Граф протянул Виктору широкую сильную ладонь с наманикюренными ногтями:   -Уверен, сработаемся. У себя в кабинете он держался по-деловому. -Присаживайся, - сделал Граф широкий жест в сторону стоящего у стола кресла, и тут же заговорил: -Что такое заместитель директора? Это работающий директор. Человек, от которого зависит все. Директор решает, директор отвечает, а заместитель осуществляет. Ты осознаешь свою роль? Виктор сдержанно кивнул. -Верочка, загляни, - обронил Граф, нажав кнопку селектора, и в дверях кабинета моментально возникла девица в фирменных джинсах. -Вот, познакомься, наш новый зам, Виктор Петрович. Возьми его под свое покровительство... Девица улыбнулась и окинула Виктора оценивающим взглядом. -Веди в курс, покажи все, а ты, - повернул Граф голову к Виктору, - вникни хозяйским взглядом. Обрати внимание на персонал, он нам доставляет... Граф слегка поморщился и обратился к сидящей все это время в молчании у окна женщине средних лет в накрахмаленном белом халате: -А что, Яна Григорьевна, не поручить ли нам ему работу с молодежью? Ее у нас хватает, глаз да глаз нужен. Дисциплина, культура обслуживания... Дел невпроворот, пусть дерзает. Женщина кивнула головой, слегка приподняв уголки губ в вежливой улыбке: -Стоит подумать. -Это наш главный бухгалтер, - представил ее Граф Виктору, - Человек энергичный, знающий. И вообще у нас коллектив слаженный. Заведующие - все люди опытные, ответственные, со мной не один год. Так что, можешь смело все подписывать, что они подписали. Твое главное дело - дисциплина. Гоняй этих архаровцев в хвост и в гриву, а будут недовольны - уволю любого. Только фамилию назови, даже разбираться не стану. В моей поддержке можешь не сомневаться... Выходя из кабинета вслед за Верочкой, он услышал приглушенный голос главбуха с почтительными интонациями: -Петра Иннокентича сынок? Похож... Свое положение при Графе Виктор осознал довольно быстро. Он просто подписывал, что надо и где надо, и исполнял обязанности цербера над молодыми продавцами. Зная, что он сын Землянского и пользуется покровительством Графа, те вытягивались в струнку, когда он проходил по торговому залу. Все, что иногда доходило до его понимания, но не касалось самого, он научился не замечать. Уроки, полученные от отца, стали находить свое реальное воплощение. Виктор вполне свыкся со своей ролью быть "при должности", а отношение окружающих льстило его неокрепшему сознанию. Неизвестно, как сложилась бы его судьба дальше, если бы не постигшее семью непоправимое горе. Оно пришло внезапно и разом изменило все. -Что-то у меня под ребром покалывать стало, - сказал как-то за ужином отец, слегка поморщившись, - Болит и болит... -Позвони Сивкову, пусть посмотрит, - озабоченно посоветовала мать, - Здоровьем не шутят. -Лучше я позвоню Фишману и махну на пару недель в теплые края, - подумав, решил отец, - Невралгия, наверное. Ты же знаешь, как я плохо переношу эту мерзлятину. Не под пальмами живем... Он уехал, но по возвращении боль не прошла, а общее состояние резко ухудшилось. По настоянию матери отец пошел-таки к Сивкову, вернулся озабоченный и сказал, что ему надо лечь на обследование. Результат обследования Сивков предпочел сообщить по телефону матери, призвав ее при этом "крепиться и воспринять все спокойно". -Неужели? Ну, неужели нельзя ничего сделать?! - зарыдала та, - Мы заплатим любые деньги... -Любезная моя, с деньгами можно купить врача, но не здоровье, кровь, но не жизнь, - ответило китайской мудростью светило медицины, - Будем делать все возможное, но вам могу сказать, без передачи Петру Иннокентьевичу, что метастазы уже достигли мозга... Спокойный и размеренный уклад жизни в их доме исчез в одночасье. Сменяли друг друга сиделки, приходили и уходили врачи, ежедневно отца куда-то увозили и привозили, но все было тщетно. Каждый прожитый отцом день, безвозвратно уносил с собой частичку его жизни. Сначала он стал плохо видеть, потом слышать, потом ему стало трудно передвигаться, и было трудно поверить, что еще два месяца назад этот человек смеялся, шутил, и выглядел полным жизни и энергии.  Сивков предлагал поместить его в "кремлевку", но мать отказалась, сказав, что будет рядом до последнего вздоха.  Виктор переживал очень сильно. Глядя на беспомощного, разом ставшего пожилым, человека, Виктор внезапно ощутил горячую любовь к нему. Наверное, он любил его всегда, но чувства не находили воплощения. Строгость, неприступность, начальственные манеры и гордыня отца не давали возможности им проявиться. А теперь, когда все это исчезло, и перед ним был слабый беспомощный человек, Виктору стало казаться, что он готов сидеть рядом с постелью всю оставшуюся жизнь, справляя неприятные обязанности по уходу, лишь бы только тот не умирал.  Единственно, кто сохранял спокойствие в их доме, была любимица отца - его младшая сестра. Однажды, возвращаясь с работы, Виктор столкнулся в подъезде с выходящим из лифта священником в рясе, а зайдя в квартиру, почувствовал запах ладана. -Попа вызывали, - подтвердила его догадку сестра, - Батя исповедоваться решил... "Это уже все", - подумал Виктор. Он не помнил случая, чтобы отец хоть раз в жизни упомянул о Боге. После исповеди отцу стало заметно легче, на его помертвевших губах временами стала появляться улыбка. Виктор даже засомневался в трагическом прогнозе, но ненадолго. На следующий день отец впал в кому, а еще через день его не стало. Был гроб колода и масса венков. Были пышные похороны и длинные речи. Была куча цветов и поминки с ломящимися от яств столами. Не было только отца. И это было навсегда.  Прошли девять дней, сорок. В доме ничего не изменилось, но Виктор не мог отделаться от ощущения, что дом осиротел. Не стало постоянных звонков и переговоров, которые отец вел, унеся телефон в кабинет и плотно прикрыв дверь, не стало визитов "друзей и коллег по работе".  Граф каждый день не упускал возможность сказать Виктору пару слов в утешение. Он предложил ему даже оплачиваемый отпуск и заграничную поездку, но Виктор отказался. Зачем это все? Смерть отца заставила его посмотреть совсем другими глазами на сам факт человеческой жизни. Все, что радовало или печалило его еще месяц назад, стало казаться пустяками, и все чаще и чаще он становился задумчивым...  Первой пришла в себя сестра, потребовавшая размена квартиры и свою долю наследства. Мать ударилась в слезы, но никакие укоры на ту не подействовали. -Я требую свое, и не хочу, чтобы мои дети в чем-нибудь нуждались, - заявила она. "Это же говорил отец, - вспомнилось Виктору, - Бедный, бедный папка..." Разница была лишь в том, что тот на это потратил жизнь, а сестра "требовала свое" просто за факт собственного существования. Причем, все сразу и без остатка.  Между ней и матерью началось длительное выяснение отношений с тенденцией перерастания в тяжбу. Пока мог, Виктор сохранял нейтралитет, но настал день, когда бесконечные склоки в доме вывели его из себя. -Хватит! - рявкнул он, когда, вернувшись с работы, стал свидетелем очередного скандала, - Еще года не прошло, а вы уже готовы растерзать друг друга! Видел бы он сейчас, для кого жил! Окрик подействовал, воцарилась тишина, а Виктор, сев за стол на отцовское место, твердо сказал: -Своего тут у нас ни у кого ничего нет. Все это отца, поскольку только он создал все это своим горбом! Делайте, что хотите, а меня оставьте в покое. Я переезжаю в квартиру бабушки, на что имею полное право, поскольку вы прописали меня туда еще до ее смерти, чтобы сохранить за собой. Надеюсь, при том, что оставил отец, плата, за которую вы ее сдаете, не станет для вас ощутимой потерей… Так Виктор поменял место жительства, а еще через год пришлось менять и работу. Точнее, поведи он себя по-другому, может, и не пришлось бы. Граф не оставил бы вниманием сына умершего "друга и компаньона по бизнесу", но Виктор после смерти отца на многое стал смотреть по-другому. Да и отношение к нему, как он почувствовал, стало другим. Он оставался сыном Землянского, но уже не самого Землянского, а только лишь его тени. А что дальше будет больше, постигнув предлагаемую систему ценностей, Виктор был уверен.  Оградив себя от притязаний матери и сестры, он неожиданно почувствовал то, что, как он понял, не доставало ему всю жизнь - свободу. Это же невольно перенеслось на служебные обязанности, и когда Графу потребовалось отдать под суд молоденькую продавщицу из овощного, Виктор неожиданно для всех и самого себя, выступил против.  Что его заставило так поступить? Виктор не задумывался. Ему просто неожиданно стало жаль эту наивную деревенскую дурёху, мать-одиночку, которую, к тому же, по имеющимся у него сведениям, просто "подставляли". Ему показалось, что не будь он сыном Землянского, а приди вот так, с улицы, работать продавцом, его ждала бы та же участь. Взгляд Графа, когда он отказался подписать требуемую бумагу, Виктор запомнил на всю жизнь. Однако действий никаких не последовало, продавщица ушла "по собственному желанию". После этого случая, Виктор стал ощущать, что на него в магазине смотрят, как на пустое место. Граф был подчеркнуто вежлив, но от прежнего расположения не осталось и следа. Все чаще Виктору стали приходить мысли, что благополучнее ему было бы убраться, как говорят, по добру – по здорову. Он уже знал, что такие вещи не проходят бесследно, и когда-нибудь это может "аукнуться", а на помощь отца с того света рассчитывать не приходилось. Ускорил дело звонок приятеля отца - Виктор перестал даже мысленно употреблять слово "друг", когда имел в виду тех, с кем был связан отец по работе - унаследовавший от него должность в ресторане.  Тот позвонил ему домой и обронил только несколько слов: -Заедь ко мне на днях... Когда Виктор приехал и вошел к нему в кабинет, директор посмотрел на него таким же холодным, оценивающим взглядом, как когда-то Верочка в кабинете у Графа, и предложил пройти в зал.  Они сели за столик, и моментально было подано нечто, чтобы он не выглядел пустым. Поговорили о здоровье Викторовой матери, об установке памятника на могиле отца, о политике, о погоде. Только лишь в конце беседы, когда все уже было съедено и выпито, наклонившись поближе к Виктору, директор тихо проговорил: -Тебе бы лучше исчезнуть на какое-то время . А еще лучше, совсем... -Как - совсем? - Виктор даже вздрогнул при этих словах. -Ты не так понял, - усмехнулся одними глазами тот, - Совсем, это сменить на время сферу деятельности. И чем дальше от нашей, тем лучше. Граф пока еще ничего не знает, но его в ближайшее время ждут большие проблемы, а сидеть он не любит. Я знаю, что он очень сердит на тебя, а ты - реальная фигура, на которую можно перевести стрелку. Формально - ты его зам. Молодой, неопытный, работаешь не так долго. Много не дадут... Ну, сам понимаешь. Виктор подавленно молчал, как тогда, при первом откровенном разговоре с отцом. Только на сей раз, правда была еще более беспощадной. -Ну ладно, рад был тебя видеть, - поднимаясь с места, громко сказал директор, протягивая Виктору руку, - Насчет памятника не беспокойся. Если сделаешь быстро и сразу, пока погода еще не испортилась, все будет в порядке. Мне ни о каких трудностях неизвестно.  Виктор пошел к выходу, отлично поняв смысл последней фразы. На душе было так пакостно, как, наверное, не бывало никогда. "А может, это к лучшему? - подумалось ему, - Может, я когда-нибудь буду благодарить судьбу за то, что так случилось? А может, и впрямь, есть какая-то высшая сила, оберегающая кого-то, а кому-то воздающая то, что он заслужил?  Ведь нет ни одного человека, который не сделал бы в жизни хоть раз какой-то подлости, как и нет того, кого ни разу не постигло бы какое-то несчастье. Только связь иногда заметна не сразу. Может, просто не стоит противиться этой силе?" На следующий день Виктор подал заявление об уходе. Ему не надо было врать и изворачиваться - он в самом деле не знал, куда пойдет работать. Он уходил в никуда и был почему-то спокоен. И мало кто, наверное, мог предположить, в том числе в тот момент и сам Виктор, что он станет водителем трамвая... Обо всем этом он рассказал, ощутив вдруг неожиданное расположение и доверие к Лёне. Тот слушал внимательно, почти молча, но Виктор чувствовал, что его слова не воспринимаются равнодушно.  -Ну, а ты? Как ты оказался в Америке? - осмелился он, наконец, задать вопрос, - Ты какой-то другой, я вижу, только не уверяй меня, что там родился. -И не думаю, - улыбнулся Лёня, - Я русский, родился в Москве, и родители мои русские. Им предложили работу там четыре года назад, и я уехал с ними. -Четыре года... И у меня уже почти четыре года другая жизнь. Но у тебя, видно, еще более другая, чем у меня. -Я мог остаться здесь, я тогда только поступил в институт, - продолжал Леня, - Поехал просто посмотреть Америку. Думал, что вернусь, буду учиться и жить у бабушки, но... Так получилось, что остался. -Правильно сделал, - твердо сказал Виктор. -Ты прав, - задумчиво проговорил Леня, и пожалуй впервые за весь вечер, улыбка в его глазах погасла, а лицо на какой-то момент стало скорбным, - Только понял я это лишь сейчас. -Что понял? -То, что поступил тогда правильно. Лёня поднял на Виктора, ставший глубоким, взгляд больших серых глаз: -Я хотел вернуться. Шок от американской жизни прошел, и открылось многое, из-за чего я стал ощущать себя там чужим. Мы уехали в девяносто пятом. В то, что Россия, наконец, станет другой, тогда уже мало кто верил, а я продолжал. Я вырос с этой верой. В девяносто первом мне было тринадцать, и если бы ты знал, как мне хотелось тогда оказаться там, возле Белого дома! Тогда под танками погибло трое парней... Мне казалось, окажись я там, я мог бы быть четвертым... -Я был там, - мрачно вставил Виктор. -Правда же, это было незабываемо? -Тогда мне тоже так казалось, но сейчас я об этом никому не рассказываю. И сам стараюсь не вспоминать... Рука Виктора самопроизвольно потянулась к бутылке, и он с сожалением обнаружил, что она пуста. -А вообще, - сказал Виктор, ставя бутылку на пол, - сейчас все это мне представляется каким-то глупым фарсом и кажется, что достаточно было хотя бы одного холостого выстрела из танка поверх голов этой ликующей толпы, чтобы она в ужасе разбежалась. Но танки были двумя годами позже. На этом кончились и иллюзии. У меня, по крайней мере. -А у меня, когда приехал сейчас, - опустил голову Лёня. -Понимаю, если тебя так встретили... -Ты имеешь в виду драку? Дело даже не в ней. -Было еще что-то похуже того, что ты чуть не потерял жизнь? -Жизнь я, благодаря тебе, не потерял, но я потерял родину. И потерял навсегда. А это очень горько осознавать. -Ну, а если без патетики? - поинтересовался Виктор. -Ты понимаешь, хоть я и жил в Америке, но продолжал считать себя русским. Я гордился и горжусь русской культурой, наукой, всем тем, что дала Россия миру. Я рассказывал моему другу, с которым прилетел сюда, о русских обычаях. Говорил, что здесь добрые, отзывчивые и душевные люди. Я заразил его своей любовью к России. А сейчас мне за себя стыдно... -Ничего особенного, - сказал Виктор, - Наверное, ты вырос в культурной семье, и тебе сумели дать подобающее воспитание. Твоя жизнь проходила среди людей определенного круга, а сейчас тебе пришлось столкнуться с ней во всем ее естестве. Я тоже тебе скажу, что не имел представления, среди кого я живу, пока не начал работать водителем. А ведь до этого работал в торговле, это тоже не "дую спик инглишь" и не "миль пардон". Ходил сам не свой первое время, а теперь смирился и решил, что перестану уважать себя, если начну смотреть на весь мир сквозь призму трамвайной кабины. И ты не смотри так мрачно, есть и в России нормальные люди. -Я не говорю, что их нет, - возразил Лёня, - но я понял, что уже не смогу принять общепринятую норму, хотя вырос здесь. -О какой норме речь? -О той, какая здесь считается приемлемой - драки, наглость, лень, зависть. И не  думай, что во мне говорит личная обида. Мне сразу стало не по себе, как только мы прилетели в Ленинград, оттого, какие у всех вокруг хмурые неприветливые лица, как все огрызаются и хамят друг другу. На третий день я уже сказал сам себе - если тебя ни разу не обхамили, то день прожит удачно. -Вы прилетели в Ленинград? - переспросил Виктор. -Да. Мой друг скульптор. В Академии художеств учится его приятель, он тоже хотел поступить туда. Теперь не хочет. -В шоке? -Сначала нет. Пока ходили в Эрмитаж, в Русский музей, в Петропавловку - был в восторге, а как сели в трамвай на Гражданке, сразу поняли, куда приехали. Да еще эта вечеринка студенческая. Я ему рассказывал о широте русской души, а тут тупые наглые парни, упившиеся вульгарные девицы, которые стали на нем виснуть гроздьями и шипеть друг на друга, когда узнали, что он из Америки. Теперь он упрекает меня, зачем я ему врал? Виктор молчал, не зная, что возразить. -И самое главное - все ненавидят богатых, а сами во сне только и видят, как разбогатеть. Как будто я в Америке не встречал богатых людей. Да он по улице пройдет рядом с тобой, и ты не отличишь - он одет как все. Он потому и богатый, что знает цену деньгам, и они достались ему трудом. А здесь - золотая цепь на шее, часы, бриллианты, машина в полдороги, и взгляд на окружающих, как на нелюдь. Противно это все...  Виктор посмотрел в глаза Лёне и вдруг почувствовал, что ему хочется обнять этого чистого сердцем парня, не приемлющего всего того, что и ему самому было отвратительно, но никому раньше он не мог об этом сказать. Виктору показалось, что ему больше всего в жизни не хватало именно такого друга. А может, водка во всем виновата? Водка и этот обоюдный "душевный стриптиз"? Он не чувствовал ни усталости после рабочего дня, ни желания уснуть, хотя за окном уже стемнело. Желание было одно - говорить, говорить и говорить, смотреть в эти чистые глаза и чувствовать, что тебя понимают. -Лёнь, - проговорил Виктор, придвигаясь поближе и обнимая его за плечи, - Прошу, оставайся таким, какой ты есть. Уезжай в свою Америку и будь там счастлив. Какая разница, кто и где родился? Каждый должен быть там, где ему хорошо, где ему все по сердцу - порядки, понятия, образ жизни, законы, я не знаю что еще... Я убедился в одном - найти близкую, родную человеческую душу, можно везде. Я рад, что мы нашли друг друга... Лёня пристально неотрывно смотрел в глаза Виктора, пока тот говорил, а потом положил свою руку поверх его. Они соприкоснулись лбами, и их объятие обоюдно стало крепким. -Ты голубой? - тихо спросил Леня. 4. Вопрос, произнесенный тихим нежным голосом, показался Виктору громом, а молния ударила куда-то вглубь, заставив его содрогнуться всем существом. Он почувствовал, что, наверное, вся кровь, что была в его теле, ударила в лицо.  Виктор резко сбросил лежащую на плече руку и ударил кулаками по столу, вперив взгляд в пол. -Ну, спасибо тебе, - выдавил он из себя хриплым голосом, когда почувствовал способность говорить, - Это твоя благодарность за то, что я спас тебе жизнь?! Лёнины глаза продолжали смотреть на него, а на лице отразилось полное недоумение. -Так ты меня отблагодарил, да?! - поднимая полный гнева взгляд, во весь голос рявкнул Виктор. -Прости, - в замешательстве проговорил Лёня, - Я тебе ничего плохого не сказал, почему ты так... -Плохого?! - перебил Виктор, - Или, может, это в твоей Америке считается за благодетель?! -Причем тут Америка? Если нет, то... -Пошел вон! - уже тише, но со всей ненавистью, на которую был способен, проговорил Виктор, опять уставившись в пол. Лёня встал и недоуменно посмотрел на Виктора: -Мне уйти? -Вон! - с теми же интонациями повторил Виктор, - Не забыл еще, что это по-русски означает? Лёня молча вышел в прихожую и стал одеваться. Виктор встал, вышел следом, отомкнул замок на входной двери и ждал с выражением лица палача, сожалеющего, что нет топора, коим бы он мог размозжить ему череп. -Прости меня, пожалуйста. Видит Бог, я не хотел тебя обидеть, - тихо сказал Лёня и вышел. Виктор захлопнул дверь так, что с потолка упал кусок штукатурки, вошел в комнату, и упав на кровать, зарыдал. Он рыдал от потери того, что так неожиданно обрел в этом парне, от непоправимости содеянного и от омерзения к самому себе. И самое главное, он не мог понять, где, когда и в чем он допустил ошибку? Ведь Лёня "расколол" его. Лёня сказал правду. Но это была та самая страшная правда, которую Виктор всеми силами скрывал всю жизнь. Скрывал не только от окружающих. Скрывал от самого себя. Но последнее было тщетно... Он чувствовал это с раннего детства, когда не знал даже, что и как называется, и как должно быть. Его тянуло теребить свою письку, глядя на борющихся мальчишек, и смотреть, как они писают. Позднее - подглядывать, как они переодеваются в бассейне или на уроке физкультуры, а лет в десять произошло и нечто большее, послужившее ему уроком на всю жизнь... Это произошло летом на даче.  Сережка Баблак стал предметом тайного восторга Витьки с первого взгляда. Сначала он начал тихо восхищаться его озорством и дерзостью в мальчишеских проделках. Сережка мог запросто залезть на высокое дерево, игнорируя вопли взрослых об опасности, прыгнуть с крутого откоса на пруду, где они купались, спрятаться дальше всех при игре в прятки и бегом обогнать водившего, когда тот его найдет, выручив  команду "за всех". Он бегал быстрее всех, плавал лучше всех, лазал лучше всех и лучше всех матерился вполголоса, когда рядом не было взрослых.  "Не ребенок, а наказание!" - горько восклицала его мать, наслушавшись жалоб от соседок и дачниц, под их сочувственные вздохи и покачивания головой. Растила она его без отца и не вылезала из больницы, где работала медсестрой, беря многочисленные подработки, чтобы на мизерную зарплату прокормить и одеть сына, на котором, по ее выражению, "все горело огнем". Витьку тянуло к Сережке всем существом, как, пожалуй, ни к одному сверстнику раньше. Он не осмеливался, да и не мог повторить Сережкиных проделок, ему нравилось просто смотреть на него. И еще, нравилось бороться с ним. При этом Витька испытывал ощущение, которого не бывало, когда он делал это с другими мальчишками.  Где-то в глубине начинало, как будто что-то приятно щекотать, и хотелось ощущать Сережкино тело еще сильнее. Все началось теплым вечером, когда они отправились большой компанией в лесок под надзором подслеповатой Игоряшкиной бабушки. Сначала играли в мяч на поляне - и "вышибалы", и в "картошку". Потом, когда бабушка уселась на пенек поболтать со встреченной на тропинке приятельницей, а девчонки сгрудились в кучу, обсуждая свои девчоночьи дела, они впятером с Игоряшкой, Лешкой, Володькой и Сережкой уселись на поваленное дерево, тоже поглощенные разговором.  И в этот момент Лешке захотелось пописать. Он не стал отходить в сторону, а сделал это при всех, приподняв слегка широкую штанину шорт, и не замочив ее при этом, что вызвало смех всей компании.  -Уметь надо, - заключил Лешка, подмигнув им. -Леха конспиратор, - улыбаясь, сказал Володька, - никому свой писюн не показывает. -Подумаешь... Я кому хочешь покажу, - протянул Сережка и сделал то, что Витька потом не мог забыть. Он встал перед ними, спустил до щиколоток спортивки вместе с трусами и задергал низом туловища, тряся своими принадлежностями. Ребята покатились со смеху, а Лешка даже завизжал от восторга. -Мальчики! - послышался с поляны оклик Игоряшкиной бабушки с воспитательными интонациями в голосе. -Все нормально, мы здесь! - ответил за всех Игоряшка. -Идите сюда. Что вы там делаете? -Мы играем, ба... А дальше началась действительно "игра". Убедившись, что их за деревьями не видно, Сережка опять спустил штаны, и воображая себя эстрадным певцом, запел театральным шепотом. Одну руку он держал на отлете, как на грифе гитары, а другой теребил свои принадлежности.  Всеобщему восторгу не было предела. Они только старались не хохотать громко, чтобы не привлечь внимание бабушки. С Витькой творилось что-то странное. От волнения у него даже закружилась голова. Забыв обо всем, он, как завороженный, во все глаза смотрел на Сережку, сам не понимая, что с ним происходит. Тот перехватил Витькин взгляд и посмотрел ему между ног.  -Какой большой! - воскликнул Сережка, - Во, у Витька х...ще! Все, как один, повернули головы. Спортивки у Витьки предательски оттопыривались. Он почувствовал, что краснеет, как застигнутый за чем-то очень постыдным, но обстановку неожиданно разрядил тихий  Игоряшка. -Смотрите! - воскликнул он, вставая на ноги и доставая из шортов свой напрягшийся член.  Он стоял, нервно переступая ногами и ловя восторженно горящим взглядом глаза ребят, рассматривающих его член, поворачиваясь к каждому и без конца повторяя с таким возбуждением, как будто переступил какую-то страшную черту: -Смотрите! Смотрите! Смотрите все... Неизвестно, чем бы закончились эти забавы в лесных сумерках, если бы не строгий окрик его бабушки: -Мальчики! Мальчики, пора домой! Они поспешили к полянке и шумной гурьбой двинулись к дачному поселку, моментально забыв обо всем. Лишь только Витька не мог забыть, и всю дорогу шел за спиной Сережки, неотрывно смотря на него и борясь с желанием прикоснуться. Не мог забыть и весь оставшийся вечер, а когда лег спать, начал вспоминать во всех подробностях Сережкин "номер", чувствуя свою впервые так твердо напрягшуюся плоть, которую при этом хотелось трогать... Утром, едва проснувшись и позавтракав, Витька устремился на улицу. Он был томим одним желанием - увидеть Сережку. Что будет и как, он не хотел думать. Лишь бы увидеть... Над поселком висел зной летнего дня. Работающие дачники уехали в город, хозяева занимались своими делами, а бабушки, очевидно, кормили своих чад или выгуливали их на участках, спасая под садовыми деревьями от палящих лучей стоящего в зените солнца. Улица была пуста.  Витька дошел до угла и ноги сами повели его к Сережкиному дому. Вот и он.  Витька прислушался. Послышалось слабое бряканье цепи Дружка, но больше ни один звук не нарушал тишины, кроме стрекота кузнечиков.  Витька сложил губы и свистнул условным тройным свистом. Ответом был лай Дружка. Витька подождал и свистнул еще. Но на этот раз и Дружок успокоился, воцарилась тишина. Витька с отчаянием стал свистеть еще и еще. Со стороны дома послышался шум, в ветвях кустов сирени мелькнула Сережкина голова, и Витька почувствовал, как у него часто забилось сердце. -Здорово! - крикнул Сережка, заметив его у калитки. Он подошел, распахнул ее, протягивая руку и осматриваясь при этом по сторонам. Он, очевидно, ожидал увидеть кого-то еще, поскольку Витька никогда раньше не приходил за ним один. Острая потребность в Сережке возникала тогда, когда что-то замышлялось, и компании был необходим в его лице лидер. Но сейчас никого не было, и Витька не знал, чем объяснить свое появление.  -Привет, - ответил он на рукопожатие. Сережка вопросительно посмотрел на него. -Когда выйдешь? - не зная, что спросить еще, задал вопрос Витька. -Надо в сарае клетку доделать, мамка кур в воскресенье привезет, - ответил Сережка, - А что? -Да ничего, -  неловко переминаясь с ноги на ногу, сказал Витька, - Я просто так зашел. Сережка внимательно посмотрел на него. Витька рассматривал забор, чтобы ненароком не выдать себя взглядом - вчерашние чувства, при виде Сережки, вновь овладели им. -Пошли, покажу, какой я себе наблюдательный пункт в сарае устроил, - сказал Сережка. Они прошли мимо дома с привязанным около конуры Дружком, отозвавшимся радостным повизгиванием при их приближении, и подошли к сараю, возвышающемуся около изгороди соседнего участка. Сережка приставил лестницу к дверце под крышей и стал ловко карабкаться. Витька прошелся по его фигуре вожделенным взглядом, невольно задержав его на выбившихся из-под спортивок трусах, за которыми проглядывал маленький кусочек незагорелого в определенной части тела. Чтобы не выдать себя, Витька незаметно запустил руку себе в штаны и прижал возбужденный член к животу резинкой трусов, а потом стал подниматься следом. На чердаке было душно и пахло пылью. -Иди осторожнее, - предупредил Сережка, - доски гнилые. Наступай на балки, они прочные... У маленького окошка с противоположной стороны, стояла старая раскладушка, поверх которой лежали фанера и рваный матрас, а перед окошком на проволоке была прикручена настоящая подзорная труба. -Гляди, - сказал Сережка, ложась на матрас и припадая глазом к трубе, - Всю улицу видать, и что за заборами... Витька лег рядом и тоже посмотрел в трубу. По улице шла, прихрамывая, старенькая Анна Дмитриевна, отправившаяся, очевидно, на станцию за покупками. В трубу она была видна так близко, что можно было даже рассмотреть большую черную родинку на ее щеке. -Классно, - сказал Витька. -И за заборами можно все рассмотреть... На лицо Витьки набежала лукавая улыбка: -Я вчера видел, как у Кольцовых бабка в саду ссала, а потом возле песочницы Альма с Джеком е...лись. Витька почувствовал, как его тело охватила мелкая дрожь. -Прям, как в телевизоре, - тихонько засмеялся Сережка, приподнимая средний палец на руке, - У Джека такой чичирушек красный... Лежа рядом, они встретились взглядами лицом к лицу, и Сережка почему-то запнулся. В его глазах промелькнула растерянность тут же сменившаяся озорным блеском. Витьке показалось, что они вспомнили об одном и том же - вчерашних забавах в лесу. Сережка засмеялся, вскочил на ноги, и как вчера, спустил спортивки с трусами, У Витьки захватило дух. Сережка подергал и передом, и попкой, а в заключение обильно пописал на пол прямо перед его лицом. При этом он ничего не придерживал руками и не облил ног. Витька перекатывался по матрасу, исходя восторженным смехом и наблюдая, как Сережкин член на глазах увеличивается в размерах. -Покажи свой, - попросил Сережка, и Витька с замиранием сердца встал, резким движением сдернув вниз штаны. -Как антенна, - засмеялся Сережка, подходя вплотную. Он обхватил свой член ладонью и начал водить по стволу. -Что ты делаешь? - спросил Витька, пытаясь повторить. -Дрочу, - ответил Сережка, блаженно закатывая глаза. -Тебе не больно? -Наоборот, приятно. -А мне больно... -Он у тебя еще не раздроченный, - авторитетно заключил Сережка, - Залупляется плохо. Дай... Он протянул руку, и крепко обхватив ладонью Витькин член, дернул кожицу так, что головка открылась целиком. Витька вскрикнул от острой боли и присел. -Да не боись ты, - покровительственно сказал Сережка, - Тебе дрочить надо почаще. Витька смотрел на него снизу, сидя на корточках, и был переполнен желанием почувствовать приятеля всем телом. Он вскочил, обнял Сережку и они, не натягивая штанов, со смехом повалились на матрас.    Сережка залез на лежащего на спине Витьку и начал резко двигать низом туловища. -Е..усь! - воскликнул он, часто глубоко дыша. Витька, лежа на спине, начал повторять его движения и вдруг почувствовал, как внизу живота у него возникает непонятная боль. На какой-то миг она испугала его, но боль была приятной и не отпускала, заставляя делать телодвижения еще быстрей и энергичнее. -Е...усь... - прошептал он пересохшими губами, и с ним произошло что-то странное. Витька вскрикнул от неизведанного ощущения и разом обмяк, а Сережка продолжал, пока, судя по всему, не испытал того же. Витька почувствовал на своем животе что-то липкое и ощутил незнакомый запах. -Что это? - побледнев, испуганно спросил Витька. -Кончили оба, - спокойно ответил Сережка. -Как это? - непонимающе уставился на него Витька. -Как, как...  - передразнил его Сережка, - Никогда не кончал еще? -Нет, - признался Витька, отводя взгляд. -А я уже, - с нотками превосходства сказал Сережка, - Дрочу, дрочу один раз, а у меня как брызнет... Прямо на подушку. Он тихонько засмеялся, и Витька, приходя в себя, несмело улыбнулся в ответ.  -Ладно, пошли вниз, скоро мамка на обед придет, а я еще ничего не сделал, - сказал Сережка, вставая, и как ни в чем не бывало, натягивая штаны. Они спустились на землю. -Только помалкивай про мой пункт, - сказал Сережка, - Я тебе одному сказал. -Никому не скажу, - пообещал Витька. -Приходи вечером, вместе смотреть будем. Вечером интереснее, народу много. -Приду. Сережка убрал лестницу и проводил Витьку до калитки. -Слышь, - улыбнулся он, - Я тащусь, как Игоряшка вчера показывал. Смотрите... Смотрите... Смотрите все... Сережка смешно передразнил, изображая дрожащие ноги и голос. -Знаешь, мне кажется, он пидор, - наклонившись к Витькиному уху, прошептал он и спросил, - Знаешь, что это такое? Витька было знакомо это слово, но что оно означает, он не знал. Догадывался только, что что-то очень плохое, поскольку слышал его только в оскорбительных формах. -Это когда пацан с пацаном е..тся, - не дожидаясь ответа, просветил Сережка. "Как мы с тобой сегодня?" - спросил Витька. Спросил мысленно, не решившись произнести вслух, но почему-то твердо уяснив себе в тот момент, кто он такой есть. Этим забавам они предавались с Сережкой почти неделю.  -На наблюдательный? - спрашивал Витька, и Сережка, лукаво улыбаясь, вел его в сарай. Они по очереди припадали к трубе, рассматривая знакомых девчонок и мастурбируя при этом. -Кто? - азартно спрашивал Сережка, толкая смотрящего в трубу Витьку и не переставая теребить свой член, - Анька? Светка? Наташка маленькая? А Витька делал вид, что поглощен зрелищем, сам при этом упиваясь ощущением рядом Сережки за этим занятием... Закончилось все самым неожиданным образом. Однажды, когда Витька, предвкушая очередной вечер на чердаке, подмигнул Сережке с обычным вопросом: "На наблюдательный?", тот как-то странно посмотрел на него и резко ответил: -Да пошел ты. С тобой пидором станешь. Сережка пошел по направлению к игравшим в мяч девчонкам, а отойдя, обернулся, и презрительно посмотрев на него, добавил: -У тебя одно на уме. Игоряшке предложи, он не откажется. А про Игоряшку уже поползли какие-то мерзкие слухи. Точнее, вслух, как раз, никто ничего не говорил - все только странно переглядывались и брезгливо ухмылялись, а многие стали избегать его компании. И еще заметили, что он постоянно вертится возле больших парней Димки и Толика. Те жили друг напротив друга в конце улицы и оба увлекались авиамоделизмом. Обоим было по шестнадцать, и естественно, иметь дело с такой мелкотой, как они, те считали ниже своего достоинства. То, что они стали привечать Игоряшку, не ускользнуло от всеобщего внимания, особенно встревожив его бабушку. Однако, познакомившись с ребятами поближе и узнав об их увлечении, она успокоилась. Бабушка даже обрадовалась, что они смогут привить драгоценному внуку интерес к такому полезному, с позиции "отвлечения от улицы", делу. Они сама сходила и удостоверилась своими глазами, как тот увлеченно помогает строить модели.  Однако непоседливый Володька, подкравшись однажды через соседний участок к сараю, возле которого возились ребята со своими самолетами, подсмотрел, какую "модель" изображал Игоряшка, стоя на четвереньках перед Димкой и Толиком, и по очереди беря в рот их возбужденные члены. Отойдя от шока, в который повергло его невиданное ранее зрелище, Володька не стал никому ничего рассказывать, а проявив усвоенную, очевидно, от взрослых смекалку и практичность, стал шантажировать Игоряшку. Сначала тот выносил ему пирожные и конфеты. Потом Володькин аппетит возрос и перешел на понравившиеся игрушки. Игоряшка послушно выполнял все требования, допуская обращение с собой со стороны Володьки, как с рабом. Тот во всеуслышание обзывал его всякими обидными прозвищами и даже заставлял публично завязывать ему шнурки на кедах. Дома пропажи игрушек он объяснял тем, что потерял.  Понятно, это не могло продолжаться долго. Бдительная бабушка, обеспокоенная такой неожиданной растерянностью внука, начала проводить расследование по каждому случаю. Увидев однажды сквозь забор участка, где жил Володька, "потерянную" игрушечную машину, она явилась к его родителям и заявила о дурных наклонностях их сына. Тяжелый на руку Володькин отец военный, не искушенный в вопросах педагогики, разобрался с сыном фельдфебельским методом, устроив допрос с пристрастием, в результате которого, рыдающее чадо выложило все, как есть, со всеми пикантными подробностями. Эта вопиющая новость, передаваемая шепотом из уст в ухо, стала главным событием сезона в дачном поселке. Четыре семьи начали выяснение отношений на тему, чей ребенок лучше? О том, что кто-то мог стать инициатором происшедшего, вопрос не стоял ни коем образом, а поскольку, кроме четверых, никто больше замешан не был, дело явно зашло в тупик. Главенствующая роль принадлежала Игоряшкиной бабушке. Хоть она и приезжала на дачу, принадлежавшую зятю, всего на три месяца, но была членом всевозможных советов, комитетов и других общественных организаций поселка. Понятно, что когда речь зашла о "надругательстве над ребенком", который был вдобавок ее внуком, активность бабушки возросла неимоверно. К даче потянулся поток "общественности" со всех прилегающих улиц и даже более отдаленных, жаждущей услышать подробности и не остаться в стороне от такого вопиющего факта. Дело закончилось тем, что все четыре семьи уехали, не дожидаясь окончания сезона, с намерением продолжить "выяснение истины" в Москве, с привлечением школьных, партийных, комсомольских и общественных организаций. Впечатление, которое произвело на Витьку все происшедшее, было страшным. Он содрогался от сознания, что стоял на волосок от несчастного Игоряшки. От одной только мысли, что сейчас также обсуждали бы его, у него все холодело внутри. Вечер, когда он плакал, забившись в угол сада, после резкой и обидной отповеди Сережки, стал казаться ему самым счастливым в его жизни, а сам он дал себе клятву, что никогда больше не будет делать ничего подобного. Сережкины пристально-испытующие взгляды в его сторону, когда они вполголоса обсуждали эту новость в своей компании, наполняли его душу трепетным ужасом, и он разражался такой искренней бранью, что Наташка маленькая даже удивилась: -Чего ты так разозлился? Что тебе Игоряшка плохого сделал? -Да я его по стене размажу, расплющу, если он ко мне подойдет. Гад, пидор, урод! -Дурак ты...- пожала плечиками та, - Прям трясется весь. Можно подумать, что он тебя заставлял это делать... Подсознательный страх, что о нем кто-то может догадаться "про это", преследовал Витьку всю юность. А природа, вопреки всему, требовала своего. Он постоянно ловил себя на том, что его томит желание, и становился от этого нервным и раздражительным, что находило реальный выход в ненависти к таким людям. Когда становилось совсем невтерпеж, он шел в ванную, где, сжав зубы от злости, проделывал над собой то, за что презирал сам себя. После этого становилось еще противнее и сами собой сжимались кулаки, чтобы выместить злобу на каком-нибудь "пидоре".  На третьем курсе он так и сделал, когда в свете "демократических перемен" и отмены 121 статьи, один однокурсник посмел открыто заявить о своей сексуальной ориентации. Хотя лично к Виктору тот не имел никаких притязаний, он избил его так, что если бы не папа, его бы запросто отчислили из института. Он набросился на него прямо в аудитории, доведенный до отчаяния тем, что тот смеет выставлять напоказ то, что он сам о себе был вынужден скрывать. Так было и все последующее время. К женщинам Виктор никакого интереса не испытывал и счел благоразумным надеть на себя маску ушлого циника - наблюдателя, снисходительно принимающего окружающих, но не допускающего никого в свой мир. Это сразу каким-то образом и понял Лёня... Но сейчас Виктор рыдал не от ненависти. Он рыдал от жалости к самому себе. В памяти всплыли внимательные проникновенные глаза Лёни и его тихий голос: " Что тебя побудило сделать это?" " Мне показалось, что ты не такой, каким хочешь казаться..." " Я же тебе ничего плохого не сказал..." " Мне уйти?" Виктор вспоминал, и хотелось плакать еще сильнее. Сколько еще он будет жить под этой маской?  Сколько будет бояться? Сколько будет страдать от омерзения к самому себе? Он же не носит в кармане бессмертия. На примере отца он знает, как может оборваться в одночасье человеческая жизнь... Виктор поднялся с постели и стал одеваться. Он выскочил на улицу и направился к Днепропетровской.  Заметно потеплело. Повалил крупными хлопьями пушистый снег, и все окружающее ослепляло чистотой. Улица была пуста, только чернели на проезжей части следы колес проехавших недавно машин. Автобусных протекторов заметно не было. Виктор не посмотрел на часы, когда выходил, и не знал, ходят ли еще автобусы. Он повернулся и пошел в обратную сторону, на другую улицу, где полегала трамвайная линия. Он шел, не имея никакой надежды.  Вот и она. Здесь, несмотря на поздний час, проносились машины, автобусы с темными окнами спешили в парк. Со стороны центра показался запоздалый трамвай, и Виктор поспешил отойти за павильон, чтобы водитель не увидел его, поскольку проходящие здесь маршруты обслуживались депо, в котором он работал.  "Стало быть, ходят еще, - грустно подумал Виктор,- Наверняка уехал. Не на трамвае, так на такси". И тут, за отошедшим с остановки трамваем, он увидел на противоположной стороне знакомую фигуру. Из-за пригорка у Красного Маяка показались огни встречного вагона. Уже невзирая на возможность быть узнанным, Виктор кинулся через дорогу. Лёня стоял спиной и не заметил его приближения. Он только вздрогнул, когда Виктор, подойдя сзади, хлопнул его по плечу.  Подъезжающий трамвай перемигул светом фар - водитель узнал Виктора, но тот даже не посмотрел, кто это, лишь приподняв руку в приветственном жесте. Он смотрел в глаза Лёни. -Пойдем... Пойдем отсюда, - тихо сказал Виктор, увлекая его за плечо от остановки и махнув рукой около открытой двери, чтобы водитель не ждал. Коротко брякнув звонком в знак приветствия, водитель закрыл двери и тронулся, оставив их стоящими вдвоем посреди улицы. -Прости меня, - так же тихо проговорил Виктор и крепко обнял Лёню, - Прости, я идиот... -За что мне тебя прощать? - спокойно спросил Лёня, - Я сам тебя обидел. Но я не думал, что ты так это воспримешь. Я, наверное, забыл в тот момент, где я... -Прошу, пойдем и все забудем, - с мольбой в голосе сказал Виктор, - Пусть у нас опять все будет так, как было. Ты говоришь, я спас тебе жизнь? Спаси меня от самого себя… 5.              Виктор проснулся, когда за окном начали сгущаться сумерки. Он потерял счет времени. Он попытался сосредоточиться и вспомнить, когда ему опять идти на работу, но не смог. Он даже не мог вспомнить, когда его свалил-таки мертвый сон - вчера или уже сегодня. Рядом лежал Лёня. Он едва слышно сладко посапывал во сне, а его русые слегка вьющиеся волосы разметались по подушке.          Виктор приподнялся на локте и стал разглядывать спящего, переполняясь нежностью. Потом лег и провел под одеялом рукой по Лёниному телу. Стройные ноги, острые коленки, бугорок под трусиками, живот, грудь, шея... У Виктора закружилась голова. Он слегка прижался боком к Лёне, вдыхая его запах, и мягко положил руку на этот бугорок, не отводя  взгляда от лица. Лёня перестал посапывать, но глаз не открывал. Лишь чуть заметно вздрогнули уголки губ. Виктор начал слегка поглаживать его трусики, и почувствовал, как под ними начинает оживать, наливаясь, плоть.          Леня сладко потянулся под одеялом и с улыбкой скосил на Виктора открывшийся левый глаз:          -С добрым утром.          -А сейчас утро?          Лёня приподнял голову и посмотрел на окно.          -Тогда добрый вечер. Или, как ты выражаешься? Здрасьте, пожрамши?          -Не надо, - слегка поморщился Виктор, - Когда мы вдвоем, мне не хочется так выражаться.          А они были вдвоем. И это было у Виктора впервые. Никогда раньше, за все прожитые тридцать лет, он не допускал даже мысли, что у него может быть так...          Они молча дошли до дома от трамвайной остановки и молча вошли в квартиру. Леня стоял и смотрел на Виктора взглядом, который напомнил ему тот вечер, когда он притащил его к себе после драки.          "Пойдем" - сказал он ему тогда, и уложил на диван.          И сейчас Виктор не нашел никакого другого слова:          -Пойдем...          И сколько страха, отчаяния, внутренней борьбы, желания и надежды было вложено в это короткое слово, мог почувствовать только Лёня.          -Пойдем, - как эхо, еле слышно отозвался он.          Они вошли в комнату, и Лёня стал раздеваться, аккуратно складывая на стул каждую вещь. Вот он уже стоял перед Виктором, как в тот день, в одних белых трусиках и носках, во всей красоте своего стройного тела, как бы мерцающего из темноты в отраженном, проникающем из прихожей, свете.          Дрожащими руками Виктор стал расстегивать на себе одежду. Его тело била мелкая нервная дрожь, он слышал, как стучит его сердце. Вот он тоже остался в одних трусах и носках. Лёня приблизился к нему, прижавшись низом туловища, и Виктор ощутил две напрягшиеся плоти, разделяемые только тоненькой материей трусов. Лёня нежно провел руками по его спине и крепко обнял, сомкнув их на шее. Теперь Виктор ощущал все его тело своим, и не мог пошевелиться.          -Дрожишь? - тихо прошептал Лёня, но так, что невозможно было обидеться или смутиться, - Не бойся.          Он оторвался от Виктора, щелкнул выключателем висевшего над диваном бра, лег на спину, плавно поднял вверх длинные стройные ноги и снял трусики, которые порхающей птицей пролетели мимо лица остолбеневшего Виктора, опустившись на ковер. Чуть согнув ноги, Лёня положил их на диван, широко разведя колени, и раскрывая объятия рук, прошептал:          -Иди ко мне...          Виктор продолжал стоять, любуясь обнаженным телом Лени и не чувствуя в себе сил тронуться с места.          -Иди же, - опять послышался тихий ласковый голос, и Виктор шагнул к дивану, с громким стоном проваливаясь в тянущий его омут...          Ушло все - комната, окружающая обстановка, мысли, волнения, страх. Все чувства переполняло одно - это красивое сильное тело, этот тихий ласковый голос и эти бездонные, мерцающие в свете бра, глаза. Он утопал в неизведанных ощущениях, захлебываясь от любви и нежности к этому существу, разом сломавшему все представления, которыми он жил раньше. Виктор не отдавал себе отчета, что делает, и только все тот же тихий ласковый голос помогал ему:          -Не надо так сильно... Ты делаешь мне больно... Не спеши... Вот так...          Они обнимались, становясь единым переплетением тел, отрывались, смотрели друг на друга и снова падали в объятия, пока у обоих одновременно не произошло то, что когда-то случилось у Виктора впервые на чердаке Сережкиного сарая тем памятным летом.          Лёня сел и откинулся на спинку дивана. Его согнутые колени были широко расставлены, а глаза смотрели на Виктора ласково и блаженно. Он не стыдился и позволял себя рассматривать.          -Кушать хочешь? - заботливо поинтересовался Виктор.          -Не мешало бы...          Они поднялись с дивана, и абсолютно голые пошли на кухню.          -Зайдем сюда, - сказал Лёня, открывая дверь ванной.          Он включил душ, отрегулировал воду, и они оба залезли в ванну. Лёня заботливо смыл с их тел следы страсти. От его прикосновений Виктор опять почувствовал возбуждение. Он опять обнял и прижал к его себе.          -Мы кушать идем, - тихонько рассмеялся Лёня, нежно отстраняя его, - У нас все еще впереди... Ты же хочешь?          -Что? - не понял Виктор.          -Все. По полной программе.          -Да... - выдохнул Виктор раньше, чем успел подумать.          -Смазка у тебя есть? - поинтересовался Лёня.          Виктор оказался в замешательстве.          -Вазелин хотя бы найдется? Так тебе будет больно.          -Найдется. Должен найтись. Там, в аптечке, в коридоре, в шкафу.          -Я посмотрю, а ты иди сюда, сядь... Лёня указал взглядом на край ванны, и когда Виктор сел, направил струю, продолжавшую бить из душа, на его попку, слегка прижав.          -Помой все внутри. Я потом тоже так сделаю...          Он вышел, а Виктор остался осваивать неведомые приготовления. Едва он успел смыть последствия, как вошел Лёня с баночкой вазелина в руке:          -Иди на кухню, теперь я...          Виктор достал из холодильника все, что в нем было съестного, присовокупив имевшуюся в запасе бутылку водки.          -Прости, я не могу так много пить, - с долей неловкости сказал Лёня, входя на кухню.          -У меня просто нет ничего другого, - развел руками Виктор, - Не знаю, как ты, я уже абсолютно трезвый.          -Лед и Фанта у тебя еще есть?          -Да, конечно.          Виктор с готовностью достал из холодильника то и другое.          Леня насыпал в свой бокал льда, залил его Фантой, помешал и добавил немного водки.          -Не обидишься, если я буду так?          -Коктейль? - улыбнулся Виктор.          -За неимением. Коктейль - это нечто другое.          -Сыну ли директора ресторана не знать, что такое коктейль? Давай, я себе тоже сделаю так. На безрыбье, как говорится, и сам раком встанешь. Ой, прости...          -Прощаю, - улыбнулся Лёня, - Давай?          Они чокнулись, и немного отпив, поставили бокалы на стол.          -Презервативов у тебя, конечно, тоже нет? - спросил Лёня и, не дожидаясь ответа, заверил, - Не переживай, я проверялся перед отлетом, а тебе, наверное, негде было заразиться...          Эти слова резанули Виктора по живому. Не те, что ему негде было заразиться, а именно эти: "Я проверялся". Раньше ему не приходило в голову об этом подумать, а сейчас стало горько. Но ведь так и должно было быть. Неужели он надеялся, что он у Лени первый?              Кажется, тот понял, о чем он думает:          -Ну ты же, наверное, и не думал, что ты у меня первый?          -Нет. Не думал, - сказал Виктор, избегая поворачиваться лицом к Лене, поскольку заметил, что его глаза наполнились слезами, - Все нормально, Малыш.          И еще он почувствовал, как внутри начинает подниматься злоба по отношению к самому себе:          "Раскатал губы, дурак. Вообразил, что он твой навеки? А он уедет завтра в свою Америку, где у него целая шобла таких, и будет им рассказывать о приключениях на своей исторической родине. А ты дрочи и вспоминай, как тебя лишил девственности красивый мальчик. Зачем вообще это было нужно? Жил бы себе, как жил. Зачем ты побежал за ним?"          Виктору вдруг стало жаль себя. Как бывает в детстве, когда дали подержать в руках игрушку, о которой мечтал всю жизнь, и тут же отобрали. Ну почему он такой? Почему не может жить с женщинами, как все? Иметь семью, детей, ощущать себя нормальным человеком? Чем он провинился и перед кем, что должен нести всю жизнь эту муку?          Виктор поднял взгляд на притихшего Лёню и заметил, как по щекам того текут слезы. Весь гнев моментально испарился, уступив место другому чувству:          -Ты чего? - спросил он, придвигаясь и обнимая его. Лёня сначала сделал попытку уклониться, но неожиданно, уткнулся Виктору в плечо и заплакал по-настоящему.          -Перестань, все нормально. Уедешь, я буду тебя вспоминать. Мне так хорошо никогда еще не было, - говорил Виктор, гладя его по волосам.          -Замолчи, - прошептал Лёня, - Замолчи, пожалуйста, ты не то говоришь. Ведь ты подумал, что я вот так с каждым? Что мне это ничего не стоит, что у меня веселая жизнь? А на самом деле... Ты не знаешь, как мне одиноко. Меня никто не любит. Ни один человек на земле.          -Как, не любит? А родители? А бабушка?          -Бабушка умерла в прошлом году, а я даже не прилетел с ней проститься. Она меня действительно любила и хотела, чтобы я с ней остался. Родители считают меня своим горем. Осталась только тетка, ее старшая дочь. Она единственная, кто не отвернулся от меня, когда узнала, что я гей. Она тоже не понимает этого, но она меня жалеет. У нее нет своих детей, и я для нее всегда был дороже, чем для матери. Но она здесь, а я улетаю с Кевином.          -Кто это?          -Мой бойфренд, с которым я прилетел сюда. Я тебе не говорил разве?          -Ты говорил о студенте скульпторе, но не упоминал, что он твой бойфренд.          -Потому, что он не мой, хоть и считает меня своим. Я ему нужен, как украшение, как вещь, как его сексуальная принадлежность, хотя у него и помимо меня их хватает. Он их меняет чуть ли ни каждую неделю, а меня держит для утешения, когда бросает очередного. Он же звезда. Им должны все восхищаться, он без этого не может. Я сначала был на седьмом небе, когда мы познакомились. И от него самого, и от того, какой он в постели. Меня полюбил такой парень! Только очень быстро понял, что это не он меня, а я его полюбил. Я готов был для него на все, но каждый раз убеждался, что ему это не нужно. Ему вообще ничего не нужно, кроме как ублажать себя. Никуда, кроме клубов, мы с ним не ходили, а там он вел себя так, что мне лучше было бы это не видеть. Да и вообще, это не для меня. Мне понравилось там только в первый раз, а потом стали противны эти развлечения в поисках секса. Сколько потом было пролито слез. Особенно, когда про меня все открылось родителям, и мы стали чужими людьми.          -Как открылось?          -Какая разница - как? Факт, что открылось. Мать плакала несколько дней и упрекала отца за то, что он мы оказались в Америке. Она считает, что это Америка сделала меня геем, а теперь сделает наркоманом, и еще не знаю кем. Я дома инородное тело. С матерью мы еще как-то общаемся, хотя она в каждом моем шаге видит только воображаемые порочные наклонности, а отец меня вообще не замечает. Мне кажется, он комплексует, что от него родился такой сын. Вот такая у меня там жизнь. Я летел с тайной надеждой остаться здесь, встретить настоящего друга, а вместо любви чуть не нашел гибель. Прости, я не должен был тебе рассказывать... Но я... Мне нужно кому-то рассказать. В Америке меня не поймут.          -То, что ты чуть не нашел гибель, связано с твоими поисками любви? - спросил Виктор, когда он затих, - Если не хочешь, не отвечай.          -Я купил рекламу, где печатаются такие объявления, и позвонил по самому, как мне показалось, душевному. Его опубликовал уверенный в себе, состоявшийся человек тридцати лет. Мне стало тревожно, когда на встречу пришел совсем молодой парень, но он сказал, что тот человек сам на встречи не ходит, а он проводит меня к нему. Всю дорогу твердил, какой тот богатый и как мне повезло. Когда вошли в парк, мне стало не по себе, а когда нас стали догонять еще трое, я обо всем догадался, но было уже поздно. Надо было уйти еще от метро, но я...          -Как выглядел тот, что с тобой встречался? - перебил Виктор, - Лет семнадцать, высокий, широкоплечий, круглолицый, смотрит исподлобья?          -Да. Откуда ты знаешь?          -Они ехали в моем трамвае. Все четверо. И этот грозил мне, чтобы я ничего не говорил про них, если спросят. Я довез их до метро, а потом развернулся и приехал туда, где они садились. Прошел по их следам. Ну... Остальное ты знаешь.          -Так ты... Ты специально возвращался? Зачем? Почему ты не сообщил в полицию? Ты испугался их угроз? У нас...          -У вас - не у нас, - опять перебил Виктор.          -Но тебя же самого могли обвинить.          -Могли. Ну, а потом?  Потом, когда я ушел на работу? Куда ты исчез?          -Мне было очень плохо. Когда ты позвонил и назвал адрес, я позвонил Кевину. Они же все вытащили у меня из карманов. Хорошо, что документы были в гостинице, с собой одна визитка. Он приехал за мной, я дополз открыть дверь, а в такси потерял сознание. Водитель привез меня в какую-то больницу, но там посмотрели документы, страховку, и на скорой отвезли в другую. Там сразу поместили в реанимацию. Вот и все.          От всплеска гнева у Виктора не осталось следа. Он смотрел на Лёню, и его охватывало чувство сопричастности всем его несчастьям. Ему хотелось обнять, прижать к себе этого доброго, запутавшегося в жизни парня с уверенными манерами и постоянной улыбкой на губах, за которой пряталось человеческое горе.          -Малыш, ты, кажется, хотел отведать кислых щей? - улыбнулся Виктор. Лицо Лёни слабо озарилось той самой улыбкой, что придавала ему обаяние:          -Хотел.          Виктор достал из холодильника кастрюлю и поставил ее на плиту.          -Но проблем.          -Thank you very much, - на чистом английском ответил Лёня, - you're a true friend.          -А true boyfriend?          -My darling, - нежно сказал Лёня.          -Ты тоже мой дарлинг, - ответил Виктор, и их губы слились в долгом поцелуе.          Он налил и поставил перед Лёней тарелку подогревшихся щей.          -Я сейчас буду плохо себя вести, - возвестил тот, вдохнув их аромат.          -Веди, - подмигнул ему Виктор.          Он глядел, как Лёня с аппетитом поглощает щи, и чувствовал себя счастливым просто оттого, что сидит рядом.          -Давай, - поднял он бокал, когда тарелка опустела, - Давай за эту ночь, что свела нас за этим столом и за то, что я тогда, на Семеновской, перевел стрелку...          -Пойдем, - полувопросительно - полуутвердительно произнес Лёня, вставая из-за стола, и они, обнявшись, пошли в комнату.          -Ложись, - сказал Виктор, когда подошли к дивану.          Ему опять захотелось увидеть Леню в той позе, когда он впервые предстал перед ним обнаженным. Тот угадал его желание, ложась и разводя согнутые в коленях ноги:          -Иди ко мне...          Они долго целовались, не переставая ласкать друг друга. Рука Лени потянулась к коробочке с вазелином, и Виктор понял, что ему сейчас предстоит...             Лёня все сделал сам, направив его член себе в попку. Они оба сладко застонали, по телу Лени пробежала судорога и он, сдержав стон уже от боли, проговорил:          -Не надо... Я сам все сделаю... Тебе будет приятно... Нам обоим будет приятно...          Лёня стал делать плавные, но энергичные телодвижения, не отрывая взгляда от его глаз. Это приводило Виктора в состояние, когда забываешь обо всем. При этом он буквально утопал в этих чистых глазах, смотревших в глубину его души. Почувствовав приближение вожделенного момента, он сделал над собой усилие, чтобы задержать, продлить хотя бы еще чуть-чуть… Это произошло так, как не было еще ни разу в жизни. Он понял, что не знал раньше, что это такое.          Виктор обмяк и повалился на грудь Лёне, услышав, как часто стучит у того сердце.          -Пошли в душ? - тихо спросил он.          Лёня слегка зажмурил глаза в знак согласия.          Когда они встали под душ, Лёня, мягко водя рукой по животу Виктора, спросил:          -Почему ты не сбриваешь волосы? Смотри, как у меня красиво...          У Лёни промежность была аккуратно выбрита, а оставленная над самым членом аккуратная короткая челочка треугольной формы пикантно украшала и без того красивое тело.          -Некоторые даже в виде рисунка делают, - продолжал тот, - И потом, волосы держат запах, да и вообще это негигиенично.          -Просвещай меня, - улыбнулся Виктор, - Считай, что я только из леса вышел.          -Не обижайся, я...          -Я не думаю обижаться. Я называю вещи своими именами и на все смотрю реально, как говорил мой батя.          -А хочешь, я тебя подстригу? - в глазах Лёни зажегся озорной огонек.          -Давай, сохраню на память.          -Тащи ножницы поострей и станок.          Лёня выключил душ и стал наполнять ванну.          -Как тебе сделать? - спросил он, когда Виктор появился со всем необходимым.          -Как себе. Такую же челочку.          Пока наполнялась ванна, Леня аккуратно состриг волосы и бритвой легонько наметил контур.          -Залезай, - скомандовал он, шагая в ванну.          Они уселись друг против друга, переплетя ноги, и Лёня начал аккуратно выбривать ему волосы. Виктор смотрел, как под тонкими длинными пальцами преображается его интимное место, и помимо страсти, переполнялся нежностью к Лёне.          -Встань рачком, - попросил Лёня, выпрямляясь.          Виктор заметил его возбужденное состояние и сам пребывал в таком же, как только Лёнины пальцы дотронулись до его плоти. Он посмотрел ему в глаза, и тот опять понял его без слов:          -Сначала закончим дело, совсем немного осталось.          Он подчинился, и с упоением ощущал, как станок скользит вокруг его анального отверстия, по мошонке, а Лёнины пальцы мягко ее оттягивают.          -Ну, вот и все, -  сказал тот, - Теперь ты денди.          -Спасибо тебе, Малыш, - сказал Виктор, целуя его в губы, - Ты возвратил меня к жизни.          -Это еще не возвращение, - с улыбкой и нотками грусти в голосе, ответил Лёня, - Возвращение, это когда навсегда.          Они вылезли из ванны и повалились на диван, не выпуская друг друга из объятий. Виктор чувствовал, что Лёнины пальцы все чаще ласкают его отверстие, вот он уже потянулся за вазелином... Виктор хотел перевернуться на спину, но Лёня остановил:          -Не надо, тебе будет больно. Лежи спокойно на животе и наслаждайся. Я все сделаю сам...          Его пальцы скользили вокруг отверстия, временами забираясь внутрь, отчего тело Виктора покрывалось сладостной дрожью. И вот он почувствовал, как в него начинает входить что-то делающееся все больше и больше, безжалостно раздирая при этом плоть. Виктор сделал над собой усилие, чтобы не застонать, но боль становилась все острее. На какой-то момент в душу Виктора закрался страх. Казалось, это что-то разорвет на части его тонкую плоть.          -Потерпи... Потерпи немножко, сейчас будет приятно, - донесся откуда-то до него шепот, заставивший воспринять все происходящее иначе.          Это был шепот его Малыша. Разве может он ему сделать плохо? И Виктор сделал встречное движение, чтобы ощутить проникновение как можно глубже. Теперь ему не было страшно, он хотел это ощущать...          -Малыш, - в упоении простонал он, падая головой на подушку, и опять почувствовал, на сей раз спиной, частое биение ставшего дорогим ему сердца.          Они опять сходили в душ, и расслабленные, повалились на диван, обняв друг друга. За окнами брезжил серый зимний рассвет.          -Давай поспим, - успел прошептать Виктор прежде, чем крепкий сон, не испытываемый им уже более суток, разом охватил его.          И вот теперь это нелепое "утро" их пробуждения, случившееся в вечерние сумерки...          -В душ идешь? - спросил Лёня.          -Иди, я полежу еще...          В ванной зашумела вода, а Виктор, сориентировавшись, наконец, во времени, подошел к висевшему на стенке календарю и поставил маркером две галочки, одну из которых обвел в кружок, а над следующим днем написал "14-00". Это было время, когда ему предстояло пока еще послезавтра выйти на работу.          -Чем занимаешься?          Лёня стоял голышом в дверях, расчесывая волосы.          -Отмечаю, когда мне на работу, а то время куда-то сместилось. Проснулись, а уже свет пора зажигать.          Леня щелкнул выключателем, и под потолком вспыхнула люстра, ярко осветив комнату.          -Не надо, - поморщился Виктор, - Включи бра, так уютнее.          Лёня подчинился, и выходя из комнаты, заметил:          -А ты бы смог жить на Западе.          -Ты находишь?          -Уважаешь закон, не идешь на сделки с совестью, работать не считаешь, как тут говорят, "в падлу", обладаешь чувством ответственности...          -Я даже помню о том, что тебе завтра уезжать, - вставил Виктор, сам заметив при этом, как у него дрогнул голос, - Во сколько самолет?          -Не надо, - твердо сказал Лёня, - Прошу, ни слова больше. Эту ночь я у тебя.          -Тогда пошли завтракать, - потеплевшим голосом предложил Виктор.          -Иди в душ, я приготовлю.          -Только если яичницу, мы за ночь все съели.          Когда Виктор вышел из ванной, на столе уже стояли тарелки с красиво уложенной яичницей глазуньей.          -Весь десяток поджарил?          -Надо силы восполнять, - улыбнулся Лёня, - Сейчас покушаем и сходим в магазин.          -Да я схожу, - сказал Виктор.          -Нет, сегодня я тебя угощать буду. У нас в Америке так.          -Ты пока не в Америке.          Лёня вытащил из холодильника лед и опять сделал свой импровизированный "коктейль".          -Никогда раньше столько не пил, - покачал головой он, - но с хорошим человеком чего не сотворишь...          -Ну что, собираемся в магазин? - спросил Виктор.          Лицо Лёни стало серьезным. Он взглянул на часы, и о чем-то подумав, сказал:          -Можно, я позвоню от тебя Кевину? Позже могу не застать, он скучать не любит.          -Звони, - мрачно ответил Виктор.          То, что идут последние часы его счастья, опять напомнило о себе.          Лёня ушел в комнату, и Виктор плотно прикрыл за ним обе двери. Скоро сквозь них послышался голос Лёни, заговорившего по-английски.          Виктор подошел к окну. На улице опять повалил пушистый снег. Как вчера. Или позавчера... Он безучастно смотрел на падающие снежинки, которые, казалось, залетали через стекло в его душу и кружили там, наполняя ее леденящим холодом.          Виктор не помнит, сколько простоял так, уйдя в созерцание метели и слыша сквозь закрытые двери слабые отголоски Лёниного голоса. Вывела его из этого состояния только воцарившаяся в квартире тишина. Раздавались слабые звуки и шорохи с улицы, из соседних квартир, но Лёниного голоса слышно не было.          Не включая света, Виктор дошел до комнаты, и приоткрыв дверь, заглянул в щель.          -Стучаться надо.          Лёня сидел на кресле возле телефона и в упор смотрел на него. Глаза его не улыбались. Казалось, за ними протекала глубокая тяжелая дума, и протекала давно.          -Извини, - в замешательстве проговорил Виктор, подаваясь обратно в коридор.          -Витя, - остановил его голос из комнаты.          Виктор вернулся и посмотрел на Лёню. Глаза того сохраняли все ту же трагическую задумчивость.          -Витя, - тихо проговорил он, - Как ты отнесешься к тому, если я не полечу в Америку?          Виктор вздрогнул и пристально посмотрел на него.          -Ты не будешь против, если я останусь с тобой?