Нетерпимость

   НЕТЕРПИМОСТЬ   Повесть содержит гей-тематику. Автор приносит читателю извинения за наличие откровенных сцен и ненормативной лексики в надежде, что это не отвратит от прочтения и будет признателен, если тот, кто считает для себя это неприемлемым, опустит при чтении эти абзацы. Автор категорически не рекомендует к прочтению не достигшим совершеннолетия.       ЧАСТЬ 1                СЛАВКА          На кладбище было холодно и сыро. Несмотря на то, что уже перевалило за середину июня и начал убывать день, лета не ощущалось. Промелькнуло несколько жарких деньков в конце мая, и опять воцарилась северная, почти осенняя прохлада, нарушаемая лишь иногда пробивающимся сквозь облака лучом солнца.      Дела были сделаны, могила приведена в порядок, и Алексей просто сидел, укрывшись зонтом от моросящего дождя. Сидел и не хотел уходить. Он любил бывать на кладбище.      Десять лет прошло, как похоронил он отца. Мама тоже прожила после этого недолго, и могила на краю кладбища стала местом постоянного попечения Алексея. Жена не очень стремилась сюда, да он и не настаивал. Его тянуло побыть здесь одному, вспомнить, поразмыслить о чем-то более важном, чем строительство коттеджа в Сосново. Хоть иногда надо сделать остановку в круговерти каждодневных забот. Алексей чувствовал это. Ведь лежащие здесь тоже когда-то куда-то спешили, беспокоились об увеличении зарплаты, ремонте в доме, ходили в гости, в кино, танцевали, играли на дудке... И что теперь?      Идя по аллеям и читая даты жизни умерших, Алексей невольно каждый раз поражался тому, скольких он уже пережил. А ведь ему не исполнилось еще и пятидесяти.      Одна могила, расположенная у пересечения аллей, давно привлекала его внимание. Было непонятно, как она оказалась здесь - ей больше подобало бы быть на монастырском погосте. Холмик земли, над которым возвышался большой деревянный крест шатром, где не было написано ни имени погребенного, ни дат жизни. Только приколоченная к кресту маленькая иконка Спасителя.      Алексей не был воцерковленным человеком, хоть и принял крещение в начале девяностых, когда это было модным. Поддался уговорам жены окреститься всей семьей, решив, что хуже не будет, но с тех пор в церкви не был ни разу. Он смотрел по телевизору репортажи из храмов с праздничных богослужений, иногда слушал выступления и проповеди продвинутых священников и епископов, но что-то всегда внутренне отталкивало его. Он чувствовал присутствие высшей силы, но тот образ Христа, что навязывала официальная церковь, в душу не входил. Все собирался прочесть хоть раз стоявшее на книжной полке между детективами и технической литературой Евангелие, разобраться в своих чувствах, но было недосуг. И всегда почему-то такие желания возникали у него возле этой могилы. Хотя ни разу он никого не встретил здесь, но могила имела ухоженный вид.      В этот непогожий день кладбище было совсем пустынным. Подходя к пересечению аллей, Алексей бросил взгляд в сторону деревянного креста и вдруг заметил согнувшуюся над холмиком спину. Подойдя ближе, он увидел мужчину одних с ним лет, или чуть моложе, который усердно выгребал небольшими граблями листву из травы. Услышав шаги, мужчина поднял голову, машинально посмотрел на проходящего и снова предался своему занятию.      «Спросить, что ли, кто похоронен?» - подумал Алексей.      Он чуть замедлил шаги, и человек опять посмотрел на него, на сей раз более пристально. Алексею даже показалось, что тот едва заметно вздрогнул. Сам не зная почему, Алексей молча прошел мимо.      Идя по кладбищу, он не мог отделаться от ощущения, что этот взгляд и эти глаза были ему знакомы. Алексей перебирал в памяти деловые встречи, мимолетные контакты, но ничего конкретного вспомнить не мог. Однако ощущение овладело им настолько, что он не стал садиться в автобус, решив подождать, когда выйдет тот человек, чтобы посмотреть на него еще раз.      Алексей закурил и стал прохаживаться взад-вперед у остановки. Продолжал сыпать дождь, народу почти не было, и вид распростершегося под серыми тучами кладбища навевал уныние.         Вот подошел следующий автобус, судя по расписанию предпоследний, но человека не было               «Ладно, поеду на последнем»,- подумал Алексей, и вдруг, когда автобус уже почти трогался, увидел бегущего мужчину. Автобус перекрывал ему обзор, и он заметил его в самый последний момент, когда тот входил в уже закрывающуюся дверь. Спохватившись, Алексей бросился следом, вскочил, неловко толкнув этого человека, и тот обернулся, оказавшись с ним лицом к лицу.    - Извините, - коротко обронил Алексей.      Человек молча улыбался, чуть нагнув голову и склонив ее на бок. Челка спадала ему на лоб, а глаза смотрели все так же проникновенно и чуть застенчиво, как и двадцать лет назад. И ситуация была той же самой. Алексей все вспомнил. Вспомнил разом до мельчайших подробностей. Вспомнил то, что стремился забыть, и воспоминания о чем, были одними из самых горьких в его жизни...       1.        - Лех, тебя Гончаренко везде ищет, - сказал Алексею худрук, когда он возвращался, выпроводив подпившего киномеханика.      Второй день в ДК, где он работал главным инженером, шли депутатские мероприятия, а вся ответственность за техническую сторону лежала на его плечах. Пока «слуги народа» слушали речи, отоваривались дефицитом в танцевальном зале, где специально для них была развернута закрытая распродажа, и вкушали деликатесы в фойе, превращенном в зал изобилия, Алексей был вынужден носиться по этажам, затыкая собой все дыры. Поскольку, если паче чаяния засвистит микрофон, погаснет свет, засорится труба, отводящая фекальные воды, или кому-то станет душно, последствия могли быть непредсказуемыми.      Непредсказуемо развивались и сами события. Вчера вечером неожиданно была организована дискотека для комсомольской вольницы, и пока в смраде смеси перегара, пота и дешевого одеколона трясся и онанировал в темном зале передовой отряд советской молодежи, Алексей уйти домой не мог. Ночевать ему пришлось на диване в своем кабинете, поскольку на следующий день надлежало быть на посту уже в восемь утра.      За ночь бригада уборщиц успела очистить следы разгула партийной смены в виде пустых бутылок в бачках унитазов, растоптанных блевотин, рваных презервативов, которыми был усыпан пол на лестницах, и мероприятие продолжилось. День прошел без сюрпризов, но что сулил вечер, никто не знал. На исходе двухсуточного рабочего дня Алексей мечтал лишь о том, чтобы скорее оказаться дома.      - Зачем, не знаешь? - спросил он худрука.      - Тайна, покрытая мраком, - пожал плечами тот, - Но очень сердилась.      - Где искать-то ее прикажешь?      - Видел только что у входа за кулисы.      Алексей стал подниматься по лестнице и тут же услышал зычный голос замши:      - Алексей Николаевич!      Они сошлись возле входа в зал.      - Через сорок минут нужно будет показать фильм для депутатов, - деловой скороговоркой выпалила она, - У вас все готово для этого? Невеста из Парижа. Копию уже везут с Ленфильма...      -  Ну, а раньше это можно было сказать? - раздраженно спросил Алексей, - Вчера дискотека до полуночи, сегодня фильм...      - Алексей Николаевич, вы не ребенок. Вы сами знаете, что это за мероприятие. Я сама сижу здесь безвылазно третий день...      - Я очень рад за вас, - перебил он, - Во сколько начало?      - Я не знаю, во сколько начало! Я вообще ничего не знаю, так же как и вы! Но я, в отличие от вас, веду себя, осознавая меру ответственности...      - Как будет готово, я сообщу, - не слушая продолжения монолога деловой женщины, сказал Алексей и направился к служебному входу ждать фильмокопию.      «Дернула нелегкая киномеханика отпустить, - подумал он, - Хотя, какой от него толк, от такого?»      Алексей понял, что картину придется крутить самому, благо обращаться с аппаратурой он умел. Едва он дошел до вахты, как с улицы вошел мужик с двумя яуфами в руках:      - Кино заказывали?   Алексей черканул ему подпись в накладную, и проверил комплектность частей, определив на глаз, что показ займет не больше полутора часов.      - Отнеси в аппаратную большого зала, - сказал он сидящему возле вахтера разнорабочему и отправился опять искать Гончаренко, чтобы доложить о готовности начать фильм через десять минут, поскольку заметил, что первая часть была перемотана «на начало».      - Что, сам управляешься? - спросил, входя в аппаратную, худрук, когда Алексей заряжал проектор.      - Да пошли они все ..., - отмахнулся Алексей, - Димка нажрался в сиську, только его выпроводил, а этим кино подавай. Как по заказу.      - Ну, ты у нас на все руки от скуки, - засмеялся тот.      - Слушай, организовал бы чего, - подмигнул Алексей, - для снятия стресса. А то только мы с тобой трезвые, да Гончаренко.      Худрук был покладистый парень, сферы деятельности их соприкасались мало, и Алексей мог держать себя с ним доверительно. Да и по рангу они были равные величины.      - Что брать-то? - по-свойски спросил худрук.      - Возьми пузырь водки и зажевать чего-нибудь в буфете, - ответил Алексей, - Другое меня сейчас не возьмет...      Команда начать фильм поступила быстро. Когда заявился худрук с пакетом, Алексей уже сделал переход на вторую часть.    - Наливай, - сказал он, доставая спрятанные киномехаником в фильмостат стаканы, - а то фильм кончится, забалдеть не успеем...      Они чокнулись, опрокинули содержимое в рот и, жуя бутерброды, уселись на диван.      - Гончаренко нас не почикает? - спросил худрук.      - Ей не до нас, властям надо глазки строить, да и дверь я закрыл. Мне не в тему, если она узнает, что я сам фильм кручу.      - Так ты с этого кекса мзду потребуй.      - Он мне и так по гроб жизни должен, сколько раз я его отмазывал...      Шел фильм. Алексей заряжал очередные части, делал переходы, укладывал открученные в коробки. Текла водка в стаканы, текла беседа. Наконец, почти одновременно всему пришел конец.      - Ну, спасибо за компанию, - сказал Алексей, выключая аппаратуру, - Пришли Стаса, чтобы снес фильм на вахту и дверь закрыл. Я - прямиком домой...      - Тебе спасибо, - отозвался худрук.      Гончаренко на выходе не встретилась, и спустя полчаса Алексей уже сидел в полупустом вагоне метро, тупо глядя в пол. Не хотелось ничего - ни читать, ни думать, ни смотреть по сторонам. От выпитой водки шумело в голове, и единственно, что хотелось - это придти домой, залечь в постель и выспаться по-человечески за три дня.      Неожиданно Алексей почувствовал, что его колено упирается во что-то твердое. Он поднял голову и увидел перед собой молодого парня.      «Ему, что - встать больше негде? - раздраженно подумал Алексей, - Весь вагон пустой».      Он посмотрел в лицо парню и встретил взгляд, моментально заставивший забыть о гневе. На него смотрели чистые открытые глаза, в глубине которых читалась неразделенная грусть.      «Вот так, - подумалось Алексею, - Ходим, суетимся, говорим о чем-то, а не видим и не слышим друг друга. Каждый опечален своим. Сколько же нас таких, печальных?»      Парень, тем не менее, не отходил и не убирал ноги. Алексей не стал проявлять неудовольствия. Даже наоборот, стало приятно от ощущения человека рядом.      «Как мало, в принципе надо. Чтобы кто-то был рядом. Кто-то один, а не множество... - подумалось Алексею, - Кто-то понимающий тебя...»      В состоянии подпития его всегда тянуло на лирику…      Поезд начал тормозить у станции, и Алексей поднялся, оказавшись лицом к лицу с парнем. Они опять, на сей раз глаза в глаза, посмотрели друг на друга.      Отойдя к двери, Алексей разглядел его в отражении стекла. Парень был совсем молодой - лет семнадцати, с длинными неухоженными волосами, в старой куртке, потертых джинсах и видавших виды кроссовках. На запястье болталась дешевая цепочка. Разве только глаза... Они смотрели серьезно и проникновенно.      Открылись двери, Алексей вышел и в недоумении остановился. Задумавшись, он не доехал остановки.      «Осторожно, двери закрываются,» - послышалось из вагона, и Алексей поспешил обратно, столкнувшись в дверях с выходящим парнем.      - Извини, - бросил он ему, но парень тоже шагнул в вагон.      Они опять посмотрели в глаза друг другу и улыбнулись.      - Задумался, - пояснил Алексей, - мне на следующей.      - Мне тоже, - отозвался парень.      - Тоже задумался? - ответил улыбкой Алексей.      - Типа того...      - Задумчивость в вагоне, говорят, свойство романтической натуры...      Обмен этими ничего не значащими фразами не выражал ничего, кроме того, что им просто захотелось заговорить друг с другом.      - Дальше на пересадку? - спросил парень.      - Нет, я на Марата живу... Три дня с работы не вылезал, задумаешься поневоле.      - Что за работа такая?      - А... - отмахнулся Алексей, - В ДК работаю. Участь моя такая - работать, когда другие отдыхают.      - Интересно. Кино, наверное, разное смотришь?      - Кино я и сам показать могу.      - Ты киномеханик?      - Бери выше. Главный инженер.      - Ого. А так и не скажешь...      - Это только звучит красиво. Я тоже, когда на киноинженера учился, думал, что интересно будет, а оказалось - сплошная проза жизни.      Поезд остановился, они вместе вышли. И тут вдруг мечтавший только лишь побыстрее добраться домой Алексей, неожиданно для себя почувствовал расположение к парню. А может, это выпитая с худруком водка бродила в крови и тянула на общение? Или возник так называемый эффект купе, когда со случайным попутчиком в дороге бываешь откровеннее, чем с близкими людьми? Посидели, выговорились друг перед другом и разбежались навеки...      Вот и этот парень. Кто он?      - Как тебя зовут? - спросил Алексей.      - Славка, - просто сказал тот, слегка наклонив голову, и улыбнулся, встряхивая спадающей на глаза челкой.      - Леша.      Они пожали друг другу руки.      Разговор завязался как-то сам собой. Темы возникали самые разные - и кино, и артисты, и футбол, да и просто жизнь. Несмотря на свою простоватость, Славка оказался довольно развитым. По крайней мере, имя почитаемого Алексеем Федерико Феллини было ему известно, и о Тарковском он слыхал.      Они ходили взад вперед по станции, и Алексей удивлялся, куда делась его усталость? По теме разговора подвернулся анекдот. Алексей рассказал, и они долго смеялись, хотя анекдот-то был пустяковый. Скорее смеялись оттого, что хотелось посмеяться вместе. Славка не остался в долгу и тоже рассказал, причем довольно скабрезный.      - Ну, ты и охальник!      Алексей схватил его за шею, завязалась шутливая борьба, и выходящие из подошедшего поезда пассажиры покосились на них.      - Да ну тебя, - оттолкнул Алексей Славку, - Еще подумают чего...      - Ага. И заберут, - подмигнул тот.      - Куда?      - В ЛТП, - засмеялся Славка.      - Меня?      - Ну, не меня же.      - Я что, пьяный, по-твоему?      - От тебя закусывать можно в натуре...      Славка продолжал смеяться, и в глазах его вспыхнули озорные искорки.      - Слав, я бы с тобой продолжил, - расчувствовавшись, сказал Алексей, - Но деньги закончились за три дня. Да и где мы сейчас возьмем?      И он посмотрел на часы, на которых было уже без двадцати час.      - Однако...      - Лех, - переставая смеяться и глядя каким-то чувственным взглядом, сказал Славка, - Пошли ко мне. У меня дома пузырь есть.      Хоть и проникся Алексей симпатией, и расставаться не хотелось, но идти домой ночью к незнакомому парню в его планы, да и принципы, не входило.      - Нет, Слав, поздно уже. У тебя, наверное, мама  спит.      - Лех, ну чего ты? - не сдавался Славка, - Мать в ночную сегодня, соседи уехали, я совсем один...      - Давай, завтра встретимся.      - Я работаю завтра.      - Тем более, тебе выспаться надо.      - Я весь день дрых.      - Ну, ко мне в ДК приходи после работы, кино посмотрим вместе.      - Зря ты, Лех...       Славка опустил голову.      - Не грусти, - толкнул его Алексей, - Давай телефонами обменяемся.      Славка, не поднимая головы, продиктовал номер. Алексей записал и протянул на вырванном из блокнота листке свой. Славка засунул его в карман и продолжал стоять, не отрывая взгляда от пола. Алексей оглядел его фигурку и вдруг ощутил горькую жалость.      «А в конце концов, почему бы и не пойти? - подумал он, - Встретить в суете жизни близкого по духу человека, а потом из-за каких-то дурацких принципов, обидеть и расстаться? Не к бабе же идти, в конце концов!»      - Ну, пойдем, змей искуситель, - сказал он, пряча блокнот в карман, - Кого хочешь уговоришь.      Славка поднял голову, и как бы не веря до конца, улыбнулся.      - Ну, сказал же, идем, - толкнул его под локоть Алексей, - На пересадку? Далеко ехать?      - Две остановки, до Пушкинской.      Глаза Славки засветились радостью, и они зашагали по переходу.      - Сейчас расслабимся, музыку послушаем, - оживленно заговорил он.      - Это в час ночи-то?      - Ну и что? Тихонько.      - У тебя музыка-то, небось, разбитого трамвая. Я под это дело блатную люблю.      - Почему? Всякая есть. Токарев тебя устроит?      - Что я слышу? Может, еще и Розенбаум есть?      - Есть. И Высоцкий, и Галич...      - Даже Галич? Ты интересный парень. А с виду и не скажешь.      - Да что во мне интересного? - отмахнулся тот.      - Ну, интеллект какой-то сквозит временами, судя по предпочтениям в музыке и кинематографе, - улыбнулся Алексей.      - Да ладно тебе. Говори нормально...      Они вошли в вагон другой ветки и встали у двери.      - Слушай, мне ведь придется перекантоваться у тебя до утра, - сказал Алексей, - Точно, дома никого?      - Лех, ну я сказал же.      - А то скажут, бомжа привел с Витебского вокзала...      - Да ты не похож на бомжа.      - А что ты обо мне знаешь? Может, я еще хуже?      - Человека сразу видно. Я хочу такого друга...- улыбнулся Славка, придвигаясь к нему телом.      Алексей приобнял его и Славка ответил тем же. Щеки их соприкоснулись, и Алексею даже стало несколько волнительно от такого проявления чувств.      - Ласковый ты, как теленок, Слав, - сказал он, - Только поцеловаться нам еще осталось.      - Да запросто, - встряхнув челкой и глядя на Алексея глазами, в которых зажглись те самые озорные искорки, сказал Славка.      - Подожди. Всему свое время...      Они вышли из метро, и миновав Витебский вокзал, углубились в квартал, примыкающий к Обводному каналу.      Что-то произошло за это время, пока они были под землей. Такое впечатление, что вернулась зима. Улицы и дома были засыпаны пушистым снегом, который продолжал падать, мерцая в огоньках уличного освещения. Алексей смотрел на снежинки, чувствовал рядом плечо Славки и думал о том, как все непредсказуемо и переменчиво в жизни.      -Заходите к нам на огонек... Пела скрипка ласково и так нежно, -запел Алексей.      -В этот вечер я так одинок... Я так продрог, налей сынок, - подхватил Славка, стремясь попасть в тональность.      Они обнялись за плечи и медленно шли по пустой улице, а кружащиеся в свете фонарей снежинки как нельзя лучше усугубляли созвучный песне их душевный настрой...               ... Сегодня болен я душой,          Так выпьем же, друзья, со мной...           - Нам сюда, - сказал, наконец, Славка, поворачивая под арку.      Они вошли во двор и поднялись на второй этаж. Парадное и номер квартиры Алексей не запомнил. Он вообще ни на что не обращал внимания, почему-то полностью доверившись Славке.      Квартира оказалась типичной коммуналкой. Перед глазами Алексея предстал заставленный всякой рухлядью коридор, с телефоном на полке в углу, в который выходило четыре двери.      Славка не обманул - признаков жизни ни за одной из них не ощущалось. Он открыл ключом крайнюю, и Алексей оказался в комнате, разгороженной пополам стоящим посередине шифоньером, за которым виделись старомодный трельяж и аккуратно заправленная постель. Очевидно, там спала его мать. Диван в углу у окна, стол подле него, сервант, пара книжных полок, ковер на стене, да холодильник с вешалкой у входа. Вот, пожалуй, и вся нехитрая обстановка этой комнаты. И еще торшер, осветивший ее розовым и желтым светом.      -Раздевайся, надевай... - сказал Славка, снимая куртку и придвигая Алексею тапочки, - У меня носки теплые.      Он стянул с себя свитерок, оставшись в футболке, снял джинсы, под которыми обнаружились сатиновые «тренировочные», и подвернул шерстяные, очевидно связанные матерью, носки. В таком виде и в домашней обстановке он показался Алексею совсем пацаном. И вообще, прямо с порога им овладело чувство, что он пришел домой.      Алексей тоже разделся, оставшись в джинсах и футболке.      - Садись за стол, я сейчас... - Славка открыл холодильник.      - Может, руки разрешишь помыть для начала? - поинтересовался Алексей.      -Да, конечно, извини...      Славка открыл дверь, и указав взглядом на ванную, добавил, - Мыло на умывальнике, а полотенце... Вытрись моим. Крайнее левое, голубое. Не побрезгуешь?      Алексей помыл руки и вернулся в комнату. На столе уже стояла бутылка водки, нарезанная колбаса и квашеная капуста с солеными огурцами. Алексей уселся за стол и окинул взглядом Славку. Тренировочные плотно облегали его стройные ноги, и когда он приседал, было заметно, как поигрывают мускулы.      «Красивый парень, - подумалось ему, - Девчонку бы ему еще такую же стройную и юную».      - Слав, девушка-то есть у тебя? - спросил Алексей, - Если не секрет, конечно.      Славка что-то буркнул в ответ себе под нос, и Алексей понял, что разговор на эту тему ему не приятен.      - Соседей много? - снова спросил Алексей, чтобы перевести разговор на другое.      - Двое. Муж и жена. Дети живут отдельно. Они на железке проводниками работают, дома бывают наездами, - охотно начал рассказывать Славка, - Раньше еще одна соседка была, Вера Петровна, в крайней комнате. Умерла три года назад. Мать хлопотала, чтобы ее комнату нам отдали, но разве этих переплюнешь? Живут вдвоем, а все дети здесь прописаны. Да и вообще... У них все везде схвачено.      - Не повезло, значит, с соседями?      - Вера Петровна хорошая была, - сказал Славка, ставя на стол тарелку с сыром, - Много со мной в детстве возилась. Книжки читала, рассказывала про все интересно. Даже музыке пробовала учить - у ней пианино в комнате стояло. Ну, вот... Давай, за знакомство.      Алексей открыл бутылку и наполнил стопки:      - Давай. За то, что встретились вот так случайно и поняли друг друга.      - За счастливую случайность? - улыбнулся Славка.      - И пусть их будет у каждого из нас как можно больше, - завершил Алексей, опрокидывая стопку в рот.      Славка последовал его примеру.      - А чем вообще-то по жизни занимаешься? - спросил Алексей, закусив капустой.      - На фабрике работаю, - уклончиво ответил Славка, - Но это временно. Меня в армию должны забрать скоро. Ты служил?      - Имел счастье, - поморщился тот, - Но вообще, я хочу тебе сказать, бояться не надо. От человека тоже многое зависит. Ты контактный, покладистый...      - Да ладно, захвалил прям, - улыбнулся Славка, - Ты же меня в первый раз в жизни видишь.      - Вот именно. А сразу почувствовал. Давай еще по одной, по традиции, без перерыва, а потом покурим.      - Лех, только на кухню курить пойдем, - сказал Славка, - Мать не знает, что я курю...      - А отец?      - Не имел чести, - буркнул Славка, разливая водку.      - Давай за тебя, за успешную службу, - поспешил исправить Алексей ошибку, сходу поднимая стопку.      Они чокнулись и выпили.      - Пошли курить? - спросил Славка.      Выйдя на кухню, они закурили. Славка открыл форточку, запрыгнул на подоконник и сел, подобрав ноги и положив на колени подбородок. Сейчас ему на вид можно было дать лет четырнадцать.      - А вообще, Слав, с людьми надо проще. Тогда в любое окружение впишешься. Всегда найдется человек, который тебя поймет.      - Если бы понимали, - с какой-то глубокой грустью проговорил Славка.      - А не понимают - не навязывайся. Быть проще, это еще не значит открывать душу первому встречному. Надо постараться нащупать золотую середину. Найти общий язык и остаться самим собой.      - Да. Наверное, ты прав, - поднимая задумчивый взгляд, сказал Славка, - А ты меня поймешь?      - Если бы я тебя не понял, я не пришел бы к тебе, - улыбнулся Алексей.      Славка тоже улыбнулся, но одними губами. Глаза его смотрели внимательно и проникновенно:      - И ты примешь меня таким, какой я есть? Чтобы про меня не узнал, примешь?      - Пошли еще по одной, - покачал головой Алексей, туша окурок в консервной банке, - А то ты уже задумываться начал... И включи потихоньку музыку.      Они вернулись в комнату. Славка поставил кассету на магнитофон и хрипловатый голос Вилли Токарева запел про шумный балаган.      Они выпили, и Алексей почувствовал, что захмелел. У Славки тоже порозовели щеки. Он улыбался и смотрел на него своим чуть лукавым взглядом из-под постоянно спадавшей на глаза челки.      - Подстригись, - проговорил Алексей, прожевав кусок колбасы, - Ходишь, как бобик.      - Не, - смеясь, ответил Славка, - как бобик, это так...      Он пригнул голову и закрутил ею, растрепав свои длинные волосы, закрывшие совершенно лицо.      - Во-во, - засмеялся Алексей.      - А мне так нравится!      Славка тряхнул волосами, откидывая их назад.      - Ну,  раз уж так нравится - носи. У каждого человека должна быть индивидуальность. Это только у нас считается, что все должны быть одинаковыми. В других странах это не так...      - А в какой стране ты хотел бы жить? - спросил Славка.      - Наверное, все-таки в той, в которой родился, - серьезно ответил Алексей, - Другой вопрос, в какое время я хотел бы в ней жить?      - И в какое же?      - Так, пару веков назад. А ты никогда не задумывался о том, живи ты в другое время, у тебя бы совсем по-другому сложилась жизнь?      Славка пожал плечами.      - Мало, значит, с тобой эта Вера Андреевна...      - Петровна, - поправил Славка.      - Она... Возилась. А вообще, не забывай ее. Она дала тебе многое. Когда-нибудь оценишь...      Он еще что-то рассказывал, уже веселое. Потом волной пошли анекдоты, Славка тоже знал их немало. Ограничения в темах уже не было. Несколько раз еще выходили курить.      Алексей вошел в возбужденное состояние, когда кажется, что все вокруг хорошо и хочется только одного - чтобы стало еще лучше.      Вернувшись с кухни, он начал пританцовывать в такт льющейся из магнитофона залихватской песне. Славка последовал его примеру. Танцевать его никто, как видно, не учил, но он как бы органически чувствовал музыку, откликаясь четкими и изящными телодвижениями.      - Слав, без обид, - отдышавшись, спросил Алексей, когда песня кончилась, - Ты серьезно не знаешь, кем был твой отец?      - Ну, сказал же. Достал... - отмахнулся Славка, - Что тебе это так хочется знать-то?      - Да глядя на тебя сейчас, мне показалось, что твоих прабабушек любили аристократы. Не так ты прост, как кажешься...      - Темная личность, короче...      - Наливай еще, темная личность.      Алексей уже терял голову и был способен на необъяснимые поступки.      А магнитофон заиграл вновь, и они опять начали танцевать.     ...Зойка смелая и умелая   В воровских делах и в любви   Аккуратная и развратная,   Но душою с ней не криви...     - надрывался Вилли Токарев.      Алексею уже было все равно, что он в незнакомом доме и уже ночь. Он танцевал, и готов был захлебнуться кабацкой мелодией песни. Так хорошо ему не было давно. А Славка прыгал как заведенный, выделывая чуть не акробатические трюки, и поражал Алексея умением владеть своим телом.      В конце песни они обнялись, и закружившись по комнате, повалились на диван. Алексей почувствовал, что Славка возбужден, но не придал этому значения.      «Готов, пацан, - лишь подумалось ему, - Вот, что значит молодая кровь...»      - Слав, наливай еще...      - По последней остается.      - Так давай выпьем последнюю за то, что бы она была у нас не последней...      Он обнял Славку за шею.      - Ты классный пацан, Слав. Давай не терять друг друга.      - Я тоже не хочу тебя терять.      Они чокнулись и залпом осушили стопки.      Кассета закончилась. Славка хотел поставить другую, но Алексей сказал:      - Отдохнем...      Он прошелся по комнате и заметил под книжной полкой прикрепленную к стене полоску значков.      - Собираешь, что ли?      - Да так. В детстве геральдикой увлекался, - ответил Славка, снимая ее со стены и раскладывая на диване.      - Давай посмотрим, что у тебя тут есть?      Алексей сел на диван. Славка уселся рядом, кося на него чувственным взглядом.      - Вот здесь я был, - тыкая пальцем в герб Нижнего Новгорода, проговорил Алексей, - И здесь... И здесь...      - В Одессе был? - спросил Славка.      - Ну. И не раз. У меня там друзья, и вообще, это удивительный город. Хочешь, поедем вместе?      - С тобой хоть на край света, - ответил Славка, вплотную придвигаясь к нему и кладя руку на плечи.      - Поехали... - продолжал свой нетрезвый монолог Алексей, - На Приморский пойдем, на Пушкинскую, на Дерибасовскую... Купаться на Бугаз поедем... Ты такого не видел... С одной стороны море, с другой лиман... Водичка чистенькая, как целочка...      Алексей почувствовал, что Славкина рука, обнимавшая его за плечи, напряглась, а случайно положив руку на его коленку,  ощутил мелкую дрожь.      - Чё с тобой? - спросил Алексей.      Славка все ближе и ближе наклонял голову к его лицу.      - Ты чего, дружбан? - пьяно ворочающимся языком спросил он, - Поцеловать меня хочешь?      Вместо ответа Славка впился ему в губы своими. По телу Алексея разлилась приятная истома, и они долго-долго целовались...      Потом Славка перевалился через бок, и усевшись верхом ему на ноги, полез руками под майку. Алексею сделалось волнительно и почему-то щекотно... И очень приятно при этом...      До него дошло, что происходит, только тогда, когда Славка начал расстегивать ремень у него на джинсах. Дошло разом, как ударив в голову мыслью:      «Да что же это я делаю?!»      Сильным порывистым движением он оторвал от себя Славку и отшвырнул в сторону. Отшвырнул довольно сильно, поскольку тот отлетел на край дивана, но тут же стал придвигаться опять, стянув через голову футболку и приспустив тренировочные до стоящего, как кол, члена.      - Леха, давай... Ну, давай, - страстно шептал он.      - Да что тебе давать-то?! - воскликнул Алексей, вскакивая с дивана, - Ты, что?! Педераст?!      Как только прозвучало это слово, Славка сел, положил локти на колени и опустил голову.      - Какая же ты дрянь! - с чувством выговорил Алексей, моментально трезвея.      Все происходившее представилось ему теперь совсем в другом свете. Он заходил взад вперед по комнате, осыпая Славку градом отборных ругательств и вкладывая в интонации, наверное, всю ненависть и злобу, на которые был способен. А Славка как замер в той позе, так и сидел, не поднимая головы.      Алексей подошел к окну и уперся лбом в холодное стекло. Белый снег, укрывший все вокруг, когда они шли сюда, начал таять, а с неба сыпал холодный дождь. Он скосил глаза на отражение понуро сидящей на диване Славкиной фигуры и вдруг, сквозь ненависть и презрение, ощутил острую жалость к нему.      - Урод! - сказал он, поворачиваясь - Ты понимаешь, что ты мне в душу насрал? Я же полюбил тебя. Полюбил, как друга, как брата, а тебе, оказывается, был нужен только мой х...!      И тут Алексей сделал то, что потом не мог себе простить. Подойдя вплотную к сидящему на диване Славке, он рванул рукой ремень и молнию на джинсах.      - Ну, на! Бери! Наслаждайся! Тебе же только он был нужен!      Славка медленно поднял голову, и Алексей увидел, что глаза его полны слез. Он не рыдал, но слезы медленно текли двумя ручейками по его щекам.      - Леха, зачем ты так? - проговорил Славка тихо, но так, что у Алексея перехватило дыхание и часто-часто забилось сердце.      Его руки сами собой потянулись застегивать джинсы, а Славка опять опустил голову.     - Я... Я не знаю, - в замешательстве проговорил Алексей, - Ты же хороший парень... Почему? Зачем?! Зачем ты этим занимаешься?      -Я не могу по-другому, - глухо прозвучал голос Славки.       - Что значит - не можешь? Ты хоть раз пробовал?      - Нет.      - И не тянет?      - Нет.      - Ну... Я тогда не знаю... Ну, не может такого быть! Ты же нормальный парень!      - Не надо, Леха, - тихо сказал Славка.      - Почему ты плачешь? Я тебя обидел?      Алексей почувствовал, что у него самого немного повлажнели глаза.      - Ты первый человек, который со мной так разговаривает, - так же тихо проговорил Славка.      - А как же с тобой разговаривали другие?      - Меня били...      Алексей опять закружился по комнате. Он не знал, что сказать и что думать. Он вдруг почти органически ощутил, что ему перестало хватать воздуха. Вся лавина противоречивых чувств, разрывавших душу, вылилась в одно желание - вырваться отсюда.      - Слава, я пойду, - сказал он и начал одеваться.      Славка продолжал неподвижно сидеть на диване. Он только поднялся, чтобы открыть дверь. Газа его на Алексея не смотрели. Было вообще непонятно, куда они смотрят. Пустые, ничего не выражающие глаза. Неужели это они, те самые?      На пороге Алексей сделал попытку обнять на прощанье Славку, но тот безучастно отстранился. И тогда Алексей силой прижал его к себе:      - Прощай... И прости, - проговорил он и бросился в низ по лестнице.      В лицо ему пахнуло сыростью. Растаявший снег чавкал под ногами, и он еще долго блуждал, пока не выбрался, наконец, к Витебскому вокзалу.      Денег на такси действительно не было, и он пошел пешком. В памяти постоянно возникали моменты этого вечера. Никогда раньше не переживал он сразу столько противоречивых чувств. Алексей представил себе комнату, со следами былого пиршества на столе, и Славку, одного, обманутого в чувствах, на которые он сам подвиг его своей несдержанностью и пьяной эротоманией. Ведь сначала было так хорошо...      Действительно, было хорошо! Ему показалось, что он нашел, наконец, друга, с которым можно не просто провести время, а который воспринял его, как близкого человека.       И Славке, наверное, показалось тоже самое...      «Лех, а ты меня понимаешь? - вспомнилось ему, - Ты примешь меня таким, какой я есть? Чтобы про меня не узнал, примешь?»     Глаза Славки, когда он говорил это... И совсем другие глаза, когда он отстранился от него при прощании.      Алексей остановился, постоял минуту и решительно зашагал обратно. Он дошел уже до вокзала, долго пережидал поток машин, не прекращавшийся здесь даже ночью, потом шагнул, провалившись в лужу, выматерился про себя и это его отрезвило.      «Ну, и что я скажу сейчас, когда приду?» - подумал он.      Неожиданно до него дошло, что не знает даже, куда идти, поскольку не запомнил ни парадного, ни номера квартиры....      Постояв еще немного, он понуро поплелся к центру.      «Иди, ты свое дело уже сделал», - сказал он сам себе.       Прошло несколько месяцев, когда обстоятельства забросили Алексея в тот район города. Уезжал на Украину директор, и Алексею было поручено проводить его.      Выйдя из здания вокзала, он почувствовал, что ноги сами ведут его в том направлении. Он не помнил дороги, но как-то само собой нашел дом. Да, без сомнения, это был он. Только, как не похож он был на тот, что возник за пеленой снежинок той мартовской ночью...      Алексей вошел во двор, и присев на лавочку, закурил. Был солнечный летний день. Во дворе было тихо и безлюдно, лишь гуляли двое молодых мамаш с колясками. Алексей сидел, курил и сам не отдавал себе отчета, зачем сидит? Когда во дворе появлялся молодой парень, у него начинало часто биться сердце, и Алексей пристально вглядывался, вызывая из памяти знакомый образ.      «Господи, хоть бы не он...» - повторял он каждый раз про себя при этом.      Похоже, Господь внял молитве. Славку он так и не встретил. Ни в тот раз, ни в другой.      Только с болью в душе вспоминались иногда его глаза и тихая фраза:     «Леха, зачем ты так?»      И те же, и в то же время, совсем другие глаза, когда, тряхнув спадавшей на них челкой, там, в метро, парень, протягивая руку, сказал:      «Славка...»      Приходил он туда и еще несколько раз...       2.        И вот, волею судьбы, Славка стоял перед Алексеем. Прошедшие двадцать лет изменили его. Это был уже не тот худенький стройный мальчик, что встретился ему в метро. Тронула виски седина, появились морщины, но улыбка с легким наклоном головы и эта сохранившееся мальчишеская челка, спадавшая на лоб, придавали ему почти тот самый облик.      - Славка... - промолвил Алексей полувопросительно - полуутвердительно.      - Ты даже вспомнил, как меня зовут? - улыбнулся Славка.      - А ты забыл, как меня?      - Помню. Не знаю только, как к тебе обращаться? Может, только по имени отчеству?      - Не болтай. Обращайся, как раньше.      - Я называл тебя Лехой, но теперь...      - Так и называй.      - Теперь верю, что это ты, - опять улыбнулся Славка, - А то, на кладбище подумал - вроде он, а может, просто похож.      - Так ты узнал меня еще на кладбище?      - Показалось, что узнал.      - А что не окликнул?      - Я же говорю, не был уверен до конца. И потом, ты прошел такой неприступный.      - Чудной ты... Раньше не был таким.      - Просто не люблю быть навязчивым.      Разговор происходил там, где они узнали друг друга - у дверей автобуса, который давно уже катил по шоссе.      - Пойдем, сядем, что ли, - предложил Алексей.      Они уселись на заднее сиденье.      - Ну, расскажи, как жил все это время? - спросил Алексей.      - По-разному, - уклончиво ответил Славка, - А ты?      - Женился, двое детей. Старший в пятом классе, младший еще мелкий. Работаю на телецентре, дачу строим в Сосново. Ну, а ты женился?      Славка отвернулся к окну.      - Ты же знаешь про меня, зачем спрашиваешь?      - Что я знаю? - не понял Алексей.      - Забыл, как мы с тобой познакомились?      Алексей недоуменно посмотрел на него:      - Так ты что, хочешь сказать, продолжаешь в том же духе?      Славка молчал.      - Ну, прости, дело твое, - сдержанно сказал Алексей, - но все-таки мы с тобой уже не мальчики. Ты что же, до старости собрался этой фигней страдать?      - В том-то и дело, Леха, что это не фигня, как тебе кажется, - ответил Славка, - Я просто такой. Ты не можешь поверить в это, но это факт.      Алексей покачал головой:      - Не тебя одного по жизни такого встречал, но они, в конце концов, остепенились, женились. Не знаю, правда, может, продолжают заниматься чем-то по совместительству, но, по крайней мере, не говорят такого про себя.      - Я тоже не говорю. Просто, ты уже знаешь.      - Ты хочешь сказать, что ты такой от природы и не можешь никак иначе?      - Представь себе.      - По моему, ты ерунду говоришь, - после некоторого молчания сказал Алексей, - Внушил сам себе и уперся в это. Может, тебе так удобнее. Но не всю же жизнь этим маяться.      Славка молча глядел в окно. Что он мог сказать? Точнее - мог, но не знал, как все объяснить Алексею...       Первый раз он почувствовал это еще в детстве...      Он рос, как все: ходил в детский сад, в школу, и ни чем не выделялся среди сверстников. Разве что, его иногда тянуло к девчонкам. И не с какой-то целью, а просто, неожиданно для себя, он открыл, что с девчонками можно дружить. Но девчатником не стал. Выходили друзья, кто-то выносил мяч, и начинались мальчишеские игры. Славка неплохо играл в футбол, и когда разбивались на команды, каждая стремилась заполучить его себе.      Влечение пришло позже, в третьем классе, когда он начал ощущать, что приходящее иногда возбуждение касается именно мальчишек.      Мать отправила его тогда на три смены в пионерский лагерь под Лугу. В палате он оказался втроем еще с двумя ребятами, один из которых, Толик, был настоящий сорви голова. Почти на каждой линейке его отчитывали то за купание в неположенном месте, то за курение на хоздворе, то за катание, прицепившись сзади к поливальной машине, и еще за массу экстремальных проделок, на которые он был горазд. Был он и инициатором традиционных развлечений, типа мазания ночью девчонок зубной пастой. К тому же, ему нравилось веселить всех собой.      Однажды, когда готовились ко сну, Толик начал вытворять в палате акробатические трюки на спинке кровати, а потом решил показать Славке и Генке, так звали второго, прыжок с крышки шкафа на матрас. Самое интересное, что в последний момент он сорвал с себя трусы и выполнил прыжок голышом, чем вызвал неудержимый смех ребят.      С этого вечера подобные развлечения стали у них в палате традиционными.      Самый коронный трюк состоял в том, что Толик становился в дверях палаты, и как только по коридору проходила группа девчонок, Генка сзади спускал с него трусы, а тот, делая вид, что не ожидал этого, с воплем выскакивал в коридор голышом, и натягивая трусы на ходу, убегал в палату. Девчонки со смехом и визгом шарахались в стороны, а Генка со Славкой покатывались от хохота. Присоединился к забавам и Генка.      Только Славка предпочитал залечь под одеяло и выражать свой восторг оттуда, поскольку боялся, что приятели заметят изменение в состоянии определенной части его тела, которое им самим при этом было не свойственно.      Хотя, осмелевший Генка один раз переплюнул Толика.      Уже погасили свет. Строгая воспитательница Светлана Петровна расхаживала по коридору, ожидая, когда все заснут, и грозными окриками урезонивая особо неугомонных.      Толик, прыгая в постель, снял трусы, возвестив:      - Вы, я голышом спать буду!      Славка с Генкой засмеялись.      - А если одеяло сползет, - сказал Славка, - Воспиталка заглянет утром, а Толян голый.      - Подумаешь, - отозвался со своей постели Генка, - я могу показать кому угодно...      Он откинул одеяло и приспустил трусы, доставая свое хозяйство:      - Смотрите, если хотите. Сколько угодно могу показывать...      - А чтобы воспиталка по коридору прошла, можешь? - заговорщически спросил Толик.      - Да запросто, - ответил Генка, прислушиваясь к шагам Светланы Петровны.      Славка с Толиком затаили дыхание и тоже обратились в слух. Шаги становились все ближе...     И тут Славка заметил, что Генкин член на глазах начал приобретать такие же очертания, что и у него.      - Кто там такой говорливый?! - послышался сердитый окрик воспитательницы от соседней палаты.      Генка приподнял руку с зажатым в ней краем одеяла, чтобы в случае чего быстро прикрыться, но его возбужденный член продолжал оставаться обозримым.      За открытой дверью палаты проследовал силуэт грозной Светланы Петровны. Она ничего не заметила, но стоило ей лишь повернуть голову или хотя бы скосить взгляд...      Ребята залились беззвучным восторженным смехом, а Генка и не думал прятать свои п********ы. Он развалился на спине и с лукавой улыбкой поигрывал стоящим членом, ловя устремленные на него взгляды ребят. Однако установившаяся, наконец, тишина и утомление прошедшего дня сделали свое дело.      - Мой магазин закрывается, - зевнув, сказал Генка, натягивая трусы и переворачиваясь на живот, - Продавец ушел спать.      После этого вечера со Славкой что-то произошло. Везде - на пляже, во время спортивных игр, в палате, в умывальнике, в туалете он ловил себя на том, что разглядывает мальчишек, пытаясь достать взглядом до их половых принадлежностей, а когда приводили в баню, вынужден был прикрывать мочалкой свои.      Самое неприятное произошло во второй смене, когда Генка умудрился отравиться чем-то, и его на неделю перевели в изолятор. Славка с Толиком остались в палате одни. Когда в очередной раз Толик начал беситься перед сном, Славкой вдруг овладело непреодолимое желание ощутить его загорелое стройное тело.      - Толян, прыгай ко мне, - позвал он.      Думая, что тот предлагает ему какую-то игру, Толик не заставил себя упрашивать, и опьяневший от возбуждения Славка, крепко обнял его руками и ногами, крепко прижимаясь к нему.      Два резких удара в челюсть и под дых отрезвили.      - Дурак! - с обидой воскликнул Толик и лег на свою кровать, отворачиваясь к стенке.      Славка тоже отвернулся и беззвучно заплакал.      Утром они не смотрели друг на друга, но потом, в совместных играх и веселом лагерном времяпрепровождении все забылось, а когда вернулся Генка, пошло по-прежнему.      Тогда они были еще детьми, и все было проще. Ужасное случилось позже. В девятом классе, в конце третьей четверти...       3.        Монтик стал учиться в их школе с шестого класса. Он пришел в середине учебного года, но с первого момента никто не посмел назвать его новеньким. Уже после нескольких дней, он подмял всех прежних негласных лидеров, и сделался самым настоящим тираном. Спустя два года, вместе с примкнувшими к нему Чиком и Капелькой, они стали грозой не только школы, но и всего района.            Все трое состояли на учете в милиции, имели приводы, которыми гордились, и связываться с этой бандой опасались даже учителя. К тому же, отец Монтика, хоть и не жил с семьей, имел какое-то большое влияние и всегда отмазывал непутевого сына от возмездия. Чувствуя свою безнаказанность и неуязвимость, тот наглел из года в год все больше.      - Загулял маленько, - ответил он прямо в глаза на уроке оторопевшей классной руководительнице в восьмом классе, когда она спросила, почему его не было в школе три дня, и добавил, - А вам-то что? Наоборот, без меня, небось, спокойнее было...      Его неоднократно видели пьяным, один раз отправили домой из школы, когда он завился таким на урок. Его постоянно вызывали к директору, но Монтик был непотопляем.      Особенно доставалось от него и его приближенных безобидному мальчику еврейской внешности Жене Егерману, которого он невзлюбил с первого дня именно за это и иначе как жиденок, вслух не называл.      Желая угодить тирану и обезопасить тем самым себя, многие считали своим долгом тоже ударить или унизить его. Бедный Женька сделался мальчиком для битья, вынужденным скрываться на переменах на других этажах.      Славке было искренне жаль его, внутренне он закипал каждый раз возмущением, видя издевательства над ни в чем неповинным парнем, но о том, чтобы защитить, не могло быть и речи. Тогда его постигла бы такая же участь. А ведь именно к Женьке Славку тянуло каким-то необъяснимым образом, и порой ему казалось, что тот чувствует это и принимает. Но, подчиняясь жестоким законам общества, Славка, вопреки себе, боялся даже подойти к Женьке, чтобы никто не увидел его рядом с изгоем. Поражало, однако, как тот мужественно переносил все унижения, ни разу не пожаловавшись.      К Славке Монтик и его компания относились скорее покровительственно. Хоть и не принадлежал он к их кругу, но, признавая "право" размазать его по стенке, Славка в то же время не заискивал перед ними. Этого Монтик тоже не любил и жестоко бил всех, кто пытался к нему подлизаться. Может быть, потому и сложились с ним такие отношения у Славки, что он невольно нащупал ту самую золотую середину - смириться с неизбежным, оставаясь самим собой. Сам Славка не задумывался об этом. К тому же, он ловил себя на том, что в отношении Монтика у него пробуждаются те же желания, что были к Толику в пионерлагере.      Особенно это стало ощутимо после того злосчастного урока физкультуры...      Все уже почти переоделись, когда в раздевалку развязно ввалился опоздавший Монтик. На перемене его опять таскали к завучу.      Швырнув рюкзак в угол, он начал раздеваться, во весь голос матеря завучиху, классную и кого ни попадя. Все с восхищенными улыбками слушали его громогласный мат, угодливо вставляя словечки. Самое неожиданное было то, что, раздевшись до трусов, Монтик, не прекращая монолога, снял и их, оставшись перед всеми абсолютно голым.      - Че уставились? Х... никогда не видели?! - ни капли не смущаясь воскликнул Монтик, - Не успел дома плавки надеть...      Ребята опомнились от замешательства и одобрительно рассмеялись. А Монтик полез в рюкзак, долго рылся там, пока не вытащил плавки, а потом, натянув их на себя, демонстративно уложил поудобнее свои принадлежности. Все это время он не прекращал виртуозно материться.      Славка возбудился до того, что почувствовал внутреннюю дрожь и опасался только того, чтобы обозначившийся под его трусами бугорок не бросился в глаза окружающим. Тогда никто не обратил внимания, но на уроке это заметил сам Монтик.      Возбуждение у Славки было настолько сильным, что стоило ему взглянуть на Монтика, как сразу вспоминалась картина в раздевалке со всеми вытекающими последствиями.      - Мурашик, а ну-ка, поди сюда, - с лукавой улыбкой поманил его Монтик.      Делать было нечего, и Славка, краснея, подошел. Монтик открыто схватил его между ног и скабрезно рассмеялся, возвестив всем окружающим:      - У него стояк!      Славка хотел отойти от смеющихся ребят, но Монтик, схватив за плечи, усадил его рядом с собой, и заламывая руки, стал мучить, смеясь и приговаривая:      - Стоячком, да Мурашик? На кого посмотрел? На Савельеву? На Бычкову? Ну, признавайся, Мурашик...      У Славки хватило ума принять игру и тоже смеяться, хотя он покраснел до кончиков ушей.      - Ах ты, тихоня, - продолжал издеваться Монтик, - Е..шься уже, наверное, вовсю. Е...шься, Мурашик? Ну, признавайся...      - Строиться! - послышалась команда преподавателя, и Славка вырвался, наконец, из объятий Монтика.      В тот день он впервые занялся тем, чем грешат почти все в его возрасте, и в воображении был расхаживающий по раздевалке голый Монтик.      А тот, тем не менее, продолжал подкалывать его время от времени:      - Ну что, Мурашик? Скольких вые...л?      - Да куда ему, - презрительно сплюнул на пол Чик, - Дрочит, небось. Гля, какой прыщавый...      - Да нет, - хитро прищурившись сказал Монтик, - Мурашик, е..арь еще тот. Заметь, сколько чувих с ним здороваются, когда по школе идет. Даже из других классов. Любовницы твои, признавайся, Мурашик?      Славка терпел это с лукавой улыбкой, а внутри все пылало от страсти к Монтику, и потом весь урок он ощущал возбуждение. Один раз даже попросил разрешение выйти в туалет и сделал там то, без чего не обходился уже ни один день. Так продолжалось до весны.      В один из последних дней третьей четверти заболела англичанка и на урок пришла другая, славившаяся по школе своей строгостью. Опоздавший к началу урока, Монтик по хозяйски открыл дверь и вошел, не ожидая увидеть незнакомого преподавателя.      - Почему вы входите в класс, не спросив разрешения? - пресекла его учительница.      Надо сказать, что хоть вела она себя с ребятами очень вежливо, даже называла старшеклассников на вы, но было что-то в ее манерах и интонациях такое, что невольно заставляло относиться к себе с уважением.      Вот и сейчас, даже Монтик не осмелился ей нагрубить, молча остановившись у двери и ожидая, что будет дальше.      - Как ваша фамилия? - спросила англичанка.      - Ну, Матюхин, - протянул он лениво.      - Без ну, пожалуйста, в следующий раз. Сядьте там, где стоите.      Англичанка отвернулась к доске и начала писать, как ни в чем не бывало, продолжая прерванное объяснение, а Монтик плюхнулся рядом со Славкой на последнюю парту у двери.      - Откуда такая выискалась? - спросил он.      - Из 11-го А, классная руководительница, - ответил Славка, испытывая радостное возбуждение от того, что Монтик сел рядом.      - Ничего, обломаем, - многообещающе проговорил тот.      Славка весь урок краем глаза наблюдал за Монтиком. Тот вертелся по сторонам, явно тяготясь отсутствием привычного окружения, а потом положил руки на крышку парты и улегся на них головой, лукавым взглядом разглядывая Славку.      - Ну че, Мурашик? Как по части е...ли-то успехи?      Славка, как всегда, заулыбался, но внутри у него все напряглось. А Монтик, не стесняясь, полез рукой себе между ног и начал сжимать свои принадлежности. У Славки часто забилось сердце, но посмотреть туда он боялся. Монтик сам помог ему, толкнув ногой:      - Смотри.      Монтик сидел, вытянув ноги, и под его джинсами поднимался и опускался бугорок от того, что он шевелил напрягшимся членом. Славка не смог скрыть восторга в глазах, и как завороженный, смотрел, чем доставлял Монтику, судя по его взгляду, удовольствие. Тот протянул руку, и лапнув его между ног, почувствовал возбуждение Славки.      - Опять стояк? - засмеялся Монтик, - Давно стоит?      Он спросил это не с издевкой, как всегда, а вроде как доверительно.      - С начала урока, - ответил Славка,      - Ну, ты е..арь террорист, Мурашик! - рассмеялся Монтик, подрачивая через джинсы свой член, и не отводя от Славки лукового взгляда.      И тут на Славку нашло какое-то затмение. Сбитый с толку таким расположением и откровенностью Монтика, он расстегнул под партой джинсы и на его глазах вытащил свой возбужденный член.      - Мне так поделаешь? - спросил он.      Монтик оторопел от неожиданности и моментально убрал руки.      - Ты че, о…уел, в натуре, пидор?! - воскликнул он во весь голос.      - Матюхин, в чем дело?! - резко спросила англичанка, запнувшись на полуслове.      В классе возникла мертвая тишина. Все до одного повернули на них головы. У Славки, наверное, вся кровь, что была в теле, хлынула в лицо.      - Встаньте оба! - приказала учительница.      Монтик нехотя поднялся, а Славка продолжал сидеть, боясь встать с расстегнутыми джинсами.      - Мурашев,  я сказала - встаньте, - повторила англичанка.      Все ошеломленно смотрели на них, ничего не понимая.      - Вон из класса оба, - вынесла приговор учительница, - После урока встречаемся у кабинета завуча.      Монтик взял рюкзак и направился к двери.      - Ну, я тебе сделаю, чмо, - прошипел он Славке.      Не чуя под собой ног и прикрываясь сумкой, Славка встал и пошел следом. Он думал, что Монтик ждет его за дверью, но коридор был пуст. Застегнув джинсы, Славка бросился вниз по лестнице.      Первым желанием было выскочить из школы и бежать, куда глаза глядят. Но, дойдя до первого этажа, Славка остановился.      «Ну, а дальше?»       Сразу эта мысль не пришла в голову, но теперь отозвалась тяжкой душевной мукой. Ведь случилось это не где-нибудь, а в школе, и придти сюда ему все равно придется. Не завтра, так через неделю, но придется, в конце концов...      Славка постоял немного и понуро поплелся наверх.      Это место он присмотрел, когда их класс был дежурным по школе, и ему достался пост на последнем этаже у лестницы.      Если подняться еще на один, последний пролет, упиравшийся в крышу, можно было заметить отходящий от площадки узкий коридор за закрытой на замок решетку. Сбоку от решетки было еще одно небольшое помещение, заставленное грязными ведрами, бочками и прочим хламом, извлекавшимся на свет при летнем ремонте. Путь сюда тоже преграждала решетка, но крайний прут отстоял от стены настолько, что при желании можно было пролезть. Худенькому Славке это удалось без труда, и он уселся на застеленный газетами ящик, обхватив голову руками.      Только сейчас до него дошел весь ужас происшедшего. И главное, он сам не мог понять - как? Как могло это случиться? Кто толкнул его под руку, когда он расстегивал джинсы? И что теперь? Очевидна была лишь полная безысходность...      До его слуха донесся звонок и отдаленный шум перемены. Эти звуки еще больше усугубили его уныние, поскольку напоминали о том, что надо что-то делать.      Славке показалось, что кто-то поднимается по лестнице. Он прислушался. Вот шаги послышались уже в коридоре. Славка встал, и понимая, что другого пути отсюда нет, решил идти навстречу. За решеткой он увидел Женьку Егермана.      - Так и знал, что ты здесь, - сказал Женька, - Местечко проверенное. Сам здесь отсиживался.      Славка молчал, глядя перед собой.      - Короче, Мурашик, дела твои не фонтан, - заговорил Женька, - Монтика вызвали к завучу, он наплел им, что ты мешал ему на уроке, но они не поверили. Завучиха так и сказала6 не похоже, Матюхин, что тебе может кто-то помешать - ты сам любому помешаешь. Искали тебя - завучиха хотела свести вас вместе, но не нашли. А в классе уже все знают. Догадались, или Монтик трепанул - не знаю, но знают.      Славка продолжал молчать, не отрывая взгляда от пола.      - Что будешь делать? - спросил Женька, - Пойдешь на урок?      Последним уроком была литература, которую вела классная руководительница.      - Не знаю... - протянул Славка.      - Иди, - посоветовал Женька, - Объясняться все равно придется. Да. И еще...      Женька оглянулся по сторонам, хотя и так было ясно, что в коридоре они одни, и понизив голос, сообщил:      - Постарайся выскочить из школы сразу. Монтик собирается тебя бить. Я сам слышал, как он сказал - я сделаю сегодня этого пидора. И Капелька, и Чик были рядом, и Каштан с Мослом приходили из 11-го Б. Держись.      Женька повернулся и пошел по коридору. Последнее известие окончательно добило Славку. Он знал, что если Монтик сказал, то не отступится.      Дождавшись звонка, он спустился на третий этаж и вошел в класс самым последним. Он старался не видеть взглядов, устремленных на него со всех сторон, но чувствовал их всеми фибрами души.      Вошла классная руководительница, и тоже первым делом посмотрела на него.      - Здравствуйте, садитесь, - сказала она, кладя на стол журнал и учебники, - Мурашев, подойди ко мне.      Славка направился к столу учителя. Обычно в таких случаях в классе не стихал шум от разговоров, но здесь воцарилась мертвая тишина.      Классная руководительница удивленно вскинула брови и открыла конспект.      - Так, - сказала она громким голосом, - открываем тетради и записываем заголовок: «Темы докладов». Сейчас запишем темы докладов, которые надо будет подготовить на каникулах по произведениям, которые нам предстоит изучать в следующей четверти. Естественно, их необходимо прочитать. Каждый выберет понравившуюся тему, а я назначу докладчика и содокладчиков. А продиктует нам их... - она сделала свою характерную паузу перед тем, как кого-то вызвать, - Полосухин.      Учительница передала тетрадь Ваське Полосухину, а сама поманила Славку к окну.      - Тебе говорила Ида Наумовна, что ты должен был явиться к завучу на перемене? Почему ты не пришел?      Славка молчал, уставившись в окно.      - Что у тебя произошло с Матюхиным на предыдущем уроке?      - Ничего, - пожав плечами, выдавил из себя Славка, - Я случайно толкнул его ногой под партой, а он обозлился...      - Это все? - как-то особенно посмотрев на него, спросила учительница.      - Да...      - Я думаю, Мурашев, мы еще к этому разговору еще вернемся. Можешь сесть.      Весь урок Славка мучительно раздумывал, как понимать эти слова и как себя вести? То, что хотят устроить им с Монтиком очную ставку, было очевидно.      Прозвенел звонок, и Славка вспомнил про предупреждение Женьки. Монтик с компанией выскочили из класса первыми, и он понял, что встречи миновать не удастся.      «Ну и что? - вдруг с отчаянием подумал Славка, - Пусть хоть убьют! Я должен всю жизнь теперь от них скрываться?»      Он собрал учебники, не спеша, спустился в гардероб и очень долго одевался. С ним никто не заговаривал. Вокруг как бы само собой образовалось пространство отчуждения.      Выходя из школы, он заметил столпившихся на почтительном расстоянии на другой стороне улицы одноклассников, и понял, что предупреждение Женьки было не напрасным. Однако, Монтика среди них не было. Славка вышел и дошел уже до тротуара, когда тот показался из-за припаркованного на дороге автобуса вместе с Капелькой, Чиком, Каштаном и Мослом.      Они молча окружили его полукольцом, загораживая дорогу.      - Ну, так что ты там хотел, чтобы я тебе сделал? - сощурившись и растягивая слова, спросил Монтик.      Славка видел вокруг себя глаза, смотревшие на него с брезгливой ненавистью. Исключением, пожалуй, был только тупой взгляд заторможенного Капельки - было видно, что он выбирает место, куда нанести удар. Казалось, по глазам можно было проследить, как тяжело ворочаются тугие шестеренки у него в мозгу.      Удар последовал внезапно снизу в челюсть. Это был сильный удар. Славка покачнулся, но удержался на ногах. Однако следующий удар ногой в пах заставил его согнуться. Дальнейшие удары кулаками и ногами, обутыми в тяжелые ботинки, Славка не помнит. Он только чувствовал, что они сыпались со всех сторон, а он не мог даже поднять руки, чтобы ответить.      От очередного удара в челюсть он попятился, и почувствовав подсечку сзади, рухнул на асфальт, успев выставить руку, на которую упал всем телом и закричал от острой боли, пронзившей надплечье. Сквозь боль он слышал возглас охранника со стороны школы, топот ног разбегающихся ребят, и ощутил сильные руки поднимающего его физкультурника.      Потом был вестибюль, сочувственные лица окруживших его, озабоченный взгляд медсестры и строгое лицо директрисы.      - Опять Матюхин и компания? Будем ставить вопрос на педсовете...      Потом была скорая помощь, и наконец - больничная палата и тяжелая повязка с подвязанной на отлет согнутой в локте рукой.      Неожиданно для самого себя, именно здесь, за этими потрескавшимися и закопченными некогда белыми стенами больничной палаты, Славка почувствовал облегчение.      «А может, и хорошо, что так получилось? - подумалось ему, - Пролежу здесь до конца учебного года, а потом заберу документы. На фига мне этот аттестат? Обязательно институт кончать что ли? Пойду куда-нибудь в техникум или в путягу. Главное, в школе все забудется за это время...»      Вечером в палате появилась мать. Она как-то неловко протиснулась в дверь, и остановившись на пороге, посмотрела на Славку. Их взгляды встретились, и ее лицо исказила гримаса.      - Ну, как ты тут? - спросила она, подходя и вытирая слезы.      - Нормально все, - грубовато ответил Славка, - Кости вправили, сказали - срастется...      Он не терпел, когда мать начинала плакать при посторонних.       Мать присела на стул и достала из сумки пакет:      - На вот, поешь. Бананы твои любимые...      - Спасибо. Ма, перестань, - сказал Славка, - Все нормально, я же тебе говорю.      - Нормально? - всхлипнула мать, и лицо ее сделалось твердым, - Очень нормально, что тебя так отметелили?      «Еще лучше, - с досадой подумал Славка, - Уж лучше бы плакала, а еще лучше - не приходила бы вообще...»       - Никто меня не метелил, - сказал он, - Мы играли. Я сам неудачно на руку упал ...      - Неудачное приземление, - подмигнув, поддержал Славку сосед, балагур и весельчак дядя Вася, - С каждым бывает...      - Да, бывает, - бросила на него гневный взгляд мать, - Вашего бы так, я бы посмотрела!      Дядя Вася крякнул, и еще раз подмигнув Славке, достал сигарету, выходя в коридор.     Славка проводил его благодарным взглядом.      - Ма, я прошу тебя, - заговорил Славка, когда они остались одни, - не поднимай волны. Надо мной смеяться будут. Что я, маленький?      - Я дойду до директора, - не унималась мать, - Я этого так не оставлю!      - Говорю же тебе, мы играли.      - Хороши игры! Сами не соображаете ничего, учителя должны следить за вами. Больно? - участливо спросила она, беря за перебинтованную руку.     - Совсем немного, а когда спокойно лежу, то вообще все нормально...      Славка охотно перевел разговор на эту тему, и стал рассказывать, как ему вправляли сломанную ключицу. Мать слушала, держа его за руку и сдерживая слезы.      Наконец, она удалилась. Славка вздохнул с облегчением.      Он ожидал, что она опять явится завтра, но мать пришла только через два дня, и по тому, как она посмотрела на Славку, он понял, что что-то произошло за это время. Слез сегодня не было, и интонации голоса были совсем другими:      - Ну, как дела? Рентген делали? Что врач говорит?      - Все хорошо. Говорит, если так будет дальше, через три недели срастется.      Мать опять достала пакет с фруктами и, присаживаясь на стул, спросила:      - Ты... - она повернула голову, взглянув через плечо на дядю Васю, - Ты как додумался-то до такого?      - Да что вы, мамаша, так переживаете? - заговорил тот, подходя, полагая, что она приглашает его принять участие в беседе, - Вон, мой старший тоже ключицу ломал. Срослось все за месяц, следа не осталось. Чего он у меня только не ломал! Байтер... байкер, шут его знает, как они там себя называют? На мотоциклах гоняют по ночам. Целая компания. Ничего с матерью поделать не можем. Такое вытворяют! Рассказывать начнет, думаешь, как вообще-то до сих пор живой?      - У нас не мотоцикл, - перебила его мать, - У нас похуже.      Славка умоляюще посмотрел на дядю Васю.      - Да, - опять крякнул он и отправился курить.      - Как ты мог?! - воскликнула мать, когда сосед вышел, - Ведь это ж... Это ж сказать кому, со стыда сгоришь!      Славка понял, что она все знает.      - Что молчишь? Как ты мог такое сделать? Тебя к психиатру свести надо?      - Не надо мне ни к какому психиатру, - глядя перед собой, твердо сказал Славка.      - Не надо? Ты считаешь это нормальным? Да нормальный человек такое...      - Ты меня отчитывать пришла? - тоже повысил голос он.      Мать осеклась и внимательно посмотрела на него.      - Вот как... А я не могла поверить.      - Я просил тебя не лезть в это дело!      - Теперь понимаю, почему ты просил. Теперь все понимаю. Все, что угодно могла подумать, но чтоб такое!      Она всхлипнула и полезла в сумку за платком:      - Растила, растила... Знала, что отец у тебя дурень непутевый... Но чтоб такого сыночка выродить от него...      - Вот и не выражи... Не вырожи... Не рожала бы! Можно подумать, я счастлив оттого, что у меня отца нет! - воскликнул Славка.      - Ах, вот что! Выходит, я во всем виновата? Может, этому тоже я тебя научила?      - Меня этому учить не надо, я от рождения такой.      - Ты... Ты что мелешь-то? - мать широко раскрыла глаза, - Ты сам-то соображаешь, что говоришь-то?      - Соображаю. Говорю то, что есть.      - Нет. Тебя точно надо психиатру показать, пока не поздно.      - Покажи. Осрами себя и меня перед всеми! Ты этого хочешь?      Некоторое время они молчали, глядя в глаза друг другу. Мать первая отвела взгляд и поднялась.      - Поправляйся. Я еще приду, - сказала она и вышла.      Прошло еще два дня. Вечером, во время посещений, в палату заглянула незнакомая сестра:      - Мурашев кто?      - Я, - отозвался Славка.      - К тебе посетитель.      Славка думал, что увидит мать, но в палату вошел Женька:      - Привет, еле разыскал тебя...      Они пожали друг другу ладони левыми руками, поскольку правая у Славки была перевязана.      - Здравствуйте, - поздоровался Женька с дядей Васей      - Здорово, - охотно откликнулся тот, - Героя пришел проведать? Правильно. А то только матушка его ходит, сырость разводит. Мужика должен мужик поддержать, верно?      Дядя Вася начал привычно балагурить, и ребята охотно поддержали беседу, вдоволь посмеявшись над его прибаутками.      - Классный у тебя сосед, - сказал Женька, когда тот вышел, как всегда, покурить.      - Да, - улыбнулся Славка, - С ним не соскучишься.      - Короче, Мурашик, я пришел тебе сказать, что твоя мать приходила в школу и все узнала.      - Я знаю, - сказал Славка.      - Монтика вызывали на педсовет. Директриса использовала этот случай, чтобы от него избавиться, но там вмешался отец. Короче, все решили замять. Огласки никто не хочет. Тебя допустят до экзаменов, даже если ты проболеешь всю четверть, а потом директриса посоветовала матери забрать тебя из школы. Поправишься, приходи. Монтик тебя не тронет, он отца сам боится.      - Жек, я не приду в школу.      - Зря, - сказал Женька, - Свидетельство тогда не получишь.      - Ну и не надо, - обреченно сказал Славка, - И без свидетельства проживу. Не хочу я там никого видеть.      - Ну, приди на экзамены хотя бы, - не сдавался Женька, - Ведь на тройки сдашь, и тебя выпустят. Они сами заинтересованы от тебя избавиться без шума. Чего ты теряешь? А что про тебя думают, да пошли ты их всех. Видеть не хочешь, а себе трудности из-за них наживать хочешь?      Славка задумчиво смотрел в потолок. В Женькиных словах сквозил здравый смысл.      - Я даже могу заходить к тебе, рассказывать, что проходили, что задавали. Будешь сам готовиться. Придешь сразу на экзамен.      - Спасибо, Жек, - усмехнулся Славка, - Охота тебе со мной возиться?      - Да ладно, - отмахнулся тот, - Должны же мы помогать друг другу...      - Что ты имеешь в виду? - не понял Славка.      - Ну... - опустил глаза тот, - Меня чморили все время, теперь ты...      - А... Ты прости, конечно...      - Ладно, проехали, - сказал Женька, поднимаясь, - Не говори никому, что я приходил к тебе.      - Пока, - ответил Славка.      - Пока. Поправляйся, - сказал тот и вышел.      «Ну, вот, - грустно подумал Славка, - Оказался в подходящей компании. Жиденок стал лучшим другом...».      Однако сознание, что Женька не отвернулся от него, помимо воли согревало душу. И еще эта фраза: «Должны же мы помогать друг другу...».      Славке показалось, что то-то между ними осталось недосказанным...      Славку выписали в первый солнечный весенний день года. Точнее - еще не выписали, а перевели на амбулаторный режим. Светило солнце, дул теплый ветер, но он предпочел незаметно проскользнуть домой и никуда не выходить. И дело было не только в перевязке. Ему вообще не хотелось никого видеть.      Забирала Славку из больницы мать, специально поменявшаяся сменой на работе.      - Садись, поешь, - сказала она, проводя его в кухню, - Руки помочь помыть?      - Я не инвалид, - ответил Славка, ловко снимая одной рукой куртку.      - Поешь, а потом поговорим, - добавила мать.      Когда они вошли в комнату, Славка заметил, что над кроватью матери появилась икона.      «Что-то новое, - подумал он, - В религию ударилась, что ли?»      - Сынок, - начала мать, явно готовившаяся к этому разговору, - Вот, что я тебе скажу. Когда тебя выпишут, пойдешь в школу, сдашь экзамены. Тебя допустят, хоть ты много пропустил. Виолетта Михайловна мне обещала. А потом подумаем, что делать. Про то, что ты отчудил, лучше не вспоминать. И вот что...      Мать вытащила из шкафа Библию, и открывая заранее заложенное место, положила перед ним.      - Видишь, что тут написано? Живущие по плоти Богу угодить не могут.      - Давно ли ты сама-то стала Ему угождать? Что-то я раньше от тебя такого не слышал, - покачал головой Славка.      - Все мы под Ним ходим, - убежденно сказала мать, и Славка подивился твердости, с какой это было сказано.      - Вот, почитай, что тут еще написано: "Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни махла... макла... ма-ла-кии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники - Царства Божия не наследуют". Ты понимаешь, что тебя ждет за это?      - За что? - с вызовом спросил Славка.      - Сам знаешь! - прикрикнула мать, - Не прикидывайся!      - Да ты-то что себе вообразила?! - воскликнул Славка, - Ты хоть знаешь, кто такие мужеложники, или тебе все едино?      - Я в храм Божий ходила! Мне батюшка все объяснил. Бес тебя искушает. Тебе покаяться надо.      - Ма, прекрати, а? - попросил Славка, - Один раз сходила и в Бога уверовала сходу? Прям вот так – раз, и сразу с крылышками?      - Не кощунствуй! - воскликнула мать, - К тебе с добром, а ты?!      - А ты можешь понять, что я - гей?!      - Ты содомит! Вот как это называется! В Содоме такие дела творили, и Господь покарал их всех! Всех до единого! Камня на камне не оставил!      - Бабушка тоже в Бога верила, так она добрая была! Она не желала никому никаких кар. В чем мне каяться? Что я такой уродился?      - Нет! - исступленно воскликнула мать, - Таким родиться нельзя! Таким можно только стать!      - Да ты-то, откуда знаешь, раз такой не родилась?!      - У нас в роду никогда таких не было! Отец твой развратник был, потаскун, но он по бабам бегал, а чтоб такое! Да он бы тебя сам убил, если бы узнал, что ты таким станешь! Не зря он говорил, чтобы я на аборт шла. А я вот вырастила...      Лицо ее скривилось в гримасе, и она смахнула тыльной стороной ладони слезы.      - Это тебе тоже батюшка объяснил? - неожиданно обретая спокойствие, спросил Славка, - Что зря на аборт не пошла?      - Не кощунствуй! - сквозь слезы крикнула мать, - Бог тебя покарает!      Она залилась слезами, а Славка встал и вышел из комнаты. Он накинул куртку и вышел на улицу.      Он ушел далеко, к линии железной дороги, и долго сидел на откосе, глядя на проходящие поезда. Ему хотелось вскочить в первый попавшийся, забиться на багажную полку и ехать, ехать, все равно куда, пока будет идти поезд...      Хотелось оказаться там, где его никто не знает.         4.        После майских праздников Славка пошел в школу. Ключица срослась нормально. Он шел туда, как по приговору, который вынес сам себе: отмучиться последние три недели, сдать экзамены и больше никогда никого не видеть.      - Эй, пидор, а ну пойди сюда! - услышал он еще на подходе хрипловатый голос Капельки.      Они стояли, как всегда втроем, и курили за углом школы. Не подойти было нельзя, и Славка приблизился.     - Ты, козел, тебе не жить, понял? - проговорил Капелька, подходя вплотную и уже включив свой тупой взгляд, выискивающий место для удара, но неожиданно вмешался Монтик.      - Пусть живет, - снисходительно проговорил он с затаенной злобой, - Мне отцу стоит сказать только, кто он такой, и он его сходу замочит. Вали отсюда, чмо!      За партой Славка оказался один. Сидевший с ним раньше Михась, пересел к Женьке и вообще не замечал его. Сторонились Славку и остальные. Ему было неприятно, но он знал, что выдержать надо всего пятнадцать дней, и это вселяло мужество.      На переменах он или оставался в классе, или уходил на «свое», как он окрестил его, место под крышу. Иногда туда к нему крадучись пробирался Женька сообщить о том, что происходит в классе, поскольку сам Славка ни с кем не общался.      Женька во всем оказался прав - Монтик его не трогал, учителя тоже не доставали, а на экзаменах Славка преспокойно получил свои тройки. Классная руководительница за сочинение поставила даже четверку. При этом у Славки сложилось впечатление, что он получил бы их, даже не ответив ни одного слова.      Труднее всего стало общаться с матерью. Помимо постоянных разговоров о покаянии и сидящем в нем бесе, после получения Славкой свидетельства, на следующий же день, она безапелляционно заявила:      - Завтра пойдем с тобой в отдел кадров. На работу будем оформляться.      - Куда - на работу? - не понял Славка.      - Ко мне на фабрику. А учиться пойдешь в вечерку. Будешь работать и учиться, меньше дури будет. Да и времени не останется.      - А ты спросила меня, хочу ли я на фабрику?      - А я кормить тебя всю жизнь не собираюсь. Я тоже не хотела, а всю жизнь проработала. И уважают, и ценят.      - Кто это тебя там уважает?      - Все, - убежденно сказала мать, - Малолеток у нас не берут, а я попросила, мне навстречу пошли.      - Осчастливили, - усмехнулся Славка.      - Поработаешь, ничего с тобой не случится, и под присмотром будешь. В мою смену пойдешь на подсобку. А сюда какой твой содомит заявится или позвонит - увидишь, что будет. Возьму грех на душу, сама осрамлюсь, но весь дом узнает, кто ты такой.      - Ты лучше сразу короткий поводок для меня купи, - посоветовал Славка.      - Надо будет - куплю! - отрезала мать, и он понял, что спорить бесполезно.      Так Славка оказался на фабрике.      Определили его в цех комплектации, а основной работой была перевозка и переноска готовой продукции.      От запаха резины першило в горле. Славке казалось, что он пропах ею насквозь, что этот запах стал составляющей его организма. Глаза не смотрели на грязные стены и выщербленный пол. Он стал привыкать и к грубости, и царящему мату. Впрочем, к последнему он привык еще в школе, и сам мог выдать нечто забористое, но здесь стеснялся. Рядом все время мать, да и остальные работницы при нем старались не материться. Женщин в возрасте вокруг было много, и они относились к нему снисходительно, как к сыну.      Славка почувствовал, что отношение к матери здесь хорошее, но насчет уважения она явно заблуждалась. Уважением ни к кому вообще здесь даже не пахло. И мастера, и начальника цеха, и все остальное руководство волновал только план, который надо было давать любой ценой. И если что-то не ладилось на линиях или еще где, то назначались дополнительные смены и сверхурочные. Причем, не по желанию, а в добровольно-принудительном порядке. И сами рабочие охотно принимали такое с собой обращение. Многие даже радовались подработкам, как они это здесь называли, поскольку это давало хоть какой-то приработок к нищенской зарплате. Контингент состоял в основном из приезжих. Кто жил в общежитии, кто снимал комнату, и деньги были нужны всем.      Прошли лето, осень. Славка начал посещать вечернюю школу, ничего общего не имевшую с той, в которой учился раньше. Здесь тоже царил беспредел. Можно было ходить, а можно и не являться. Можно учить, а можно не учить. Славка понял, что аттестат он получит в любом случае, и просто ходил высиживать время, чтобы не конфликтовать лишний раз с матерью. Да еще потому, что здесь он мог в открытую курить. Дома и на фабрике он был под бдительным оком.      Друзей у него не было. Школьные отпали сами собой, а новых не появилось. Первое время позванивал Женька, но, нарвавшись несколько раз на отповедь Славкиной матери, перестал. Славка вошел в этот однообразный ритм и сам, наверное, не знал, зачем живет. Ему даже стало хотеться, чтобы поскорее забрали в армию, сам сходил в военкомат. Славка знал, что его не ждет там ничего утешительного, но это сулило хоть какие-то перемены в жизни...      В тот мартовский день на фабрику поступил срочный заказ, и была сделана перетасовка смен, в связи с усилением ночной. Как Славкина мать не отказывалась, ее на месяц перевели в ночь.      - Надо, Петровна, - сказал непререкаемо начальник цеха, - Ты у нас костяк, на кого я еще могу опереться?      - Тогда и моего переводите, - потребовала мать.      - Твоего нельзя, он несовершеннолетний. А что, он сам себе обед разогреть не сможет?      - Вы всего не знаете. За ним глаз да глаз нужен.      - Не тупи, Петровна. Парень, как парень, сами его знаем уже…      Так Славка неожиданно получил месяц свободы. Это разбудило в нем дремавшие чувства. Точнее, они вовсе и не дремали все это время. Славка засыпал и просыпался, рисуя в мечтах близкого друга, но мечты оставались мечтами, а практическое воплощение происходило в ванне под струями душа.      Каждый вечер, как только мать уходила на работу, он шел из дома, бродил по улицам, спускался в метро, поглядывая на привлекательных парней, но подойти и заговорить ни с кем не решался.      Алексея он тогда заметил сразу, как только тот вошел в вагон. Он обратил на себя внимание не только тем, что был красивым парнем. Славке понравились его глаза. Почему-то ему показалось, что такой человек не сможет обидеть. Он заставил себя приблизиться к нему и встать напротив, а чтобы тот обратил на него внимание, как бы невзначай упереться в него коленкой. Никаких специфических способов знакомства Славка не знал...        Автобус подъезжал к метро. Он был полупустым, и никто не мешал их беседе. Славка рассказывал, готовый замолчать в любой момент, если Алексей перебьет его, но тот слушал...      - Пора выходить, - сказал Славка.      - Да, - как бы очнулся задумавшийся Алексей и задал интересовавший его с самого начала вопрос, - А там, на кладбище, где я тебя заметил, кто похоронен?      - Человек, - пожал плечами Славка.      - Я понимаю. Но могила необычная. Кем он был: монахом, священником?      - Да нет. Не был он ни монахом, ни священником, был простым церковнослужителем...   Автобус остановился и они вышли.      -...Но для меня это был самый близкий человек, - завершил Славка уже на улице.      - Я что-то недопонимаю. Ты, что - имеешь какое-то отношение к церкви? При своем твердом убеждении насчет этой... как вы это называете... ориентации?      - Лех, чтобы рассказать все, нужно много времени. В двух словах ничего не скажешь, извини.      - А ты торопишься? - спросил Алексей.      - Да вообще-то нет.      - Может, нам посидеть где-нибудь? - он огляделся по сторонам, - Ну, хотя бы в том кафе?      - Тебе это действительно интересно?      - Было бы не интересно - не предложил.      - Пойдем, - сказал Славка, и как тогда, двадцать лет назад, тряхнул спадавшей на глаза челкой.      Они вошли в кафе и заняли столик в углу.      - Чтобы никто не подсел, - сказал Алексей, кладя куртку на стул рядом.      Славка последовал его примеру. Столик был на четверых, но в этот хмурый день особого наплыва посетителей не наблюдалось.     Подошел молодой парень официант, положив перед ними меню.      - Молодой человек, - обратился к нему Алексей, - Мы не гурманы, поэтому, для убыстрения дела - на ваше усмотрение. Нам просто надо посидеть, поговорить, и чтобы при этом на столе что-то было. Салат самый обыкновенный, горячее соответственно и... Что ты предпочитаешь? - спросил он Славку.      - Крепкого не надо, - ответил тот.      - Тогда, может быть, традиционное для мужской компании пиво?      - Годится, - согласился Славка.      - Миллер, Холстен, Левенброй, Крушовице, Балтика семерка? - спросил официант.      - Мне все равно, - пожал плечами Славка.      - Тогда Миллер, - сказал Алексей, - Для начала по кружке или по бутылке, как вы там его подаете, а там... А там посмотрим. Курить у вас можно?      Тот кивнул и тут же поставил на стол чистую пепельницу.      - Пока все, дальше разберемся по ходу.      Официант удалился.      - Ну, так расскажи, что было потом? - возвращаясь к разговору, спросил Алексей.      - Потом - это когда? - спросил Славка.      - Ну, потом, как мы расстались, - поморщившись, сказал Алексей, - Ты прости, у меня тогда осталось тяжелое впечатление от нашей встречи. Была обида на тебя, но и сам я повел себя гадко, я это чувствовал. Я даже несколько раз приходил к тебе во двор. Просто сидел, в надежде тебя встретить. В ту ночь даже хотел вернуться, но квартиры не запомнил.      Славка слушал, слегка улыбаясь:      - Раскаялся? Глупо тогда все получилось. Я сам был во всем виноват. То, что ты наговорил мне тогда, я часто вспоминал. Не мучься, ты был во всем прав...      - Да, но...      - А встретить ты меня не мог потому, что буквально через день мне пришла повестка в армию, я же сам этого добивался. Сбылась мечта идиота.      - Тяжко было? - участливо спросил Алексей.      - Да нет... Ты знаешь, у меня ангел-хранитель, наверное, сильный. Меня пронесло, я как-то сумел занять свое место, но на моих глазах творилось такое, что лучше не вспоминать. По сравнению с тем, что было в школе... Это несравнимые вещи. Двоих выбросили из поезда на полном ходу даже после дембеля. У тебя два сына, ты говорил? Тебе решать, я бы своих туда не пустил.      - Знаю, Слав, сам через это прошел, - вздохнул Алексей.      Официант поставил перед ними салаты и по кружке пива.      - Ну, а с темой как, там, в армии, у тебя было? - спросил Алексей, когда он отошел.      - А никак, - жестко ответил Славка, - был оголтелым гомофобом. Самому противно, но если бы еще узнали про это, тогда бы, возможно, ты сейчас со мной не разговаривал.      По этой теме для Славки все страшное началось как раз потом...         5.        За время, что Славка был в армии, многое изменилось. Это было постперестроечное время, когда хлынул поток неведомой доселе информации, и многие ранее неведомые вещи вошли в жизнь. Он уходил как бы из одного государства, а вернулся в другое. Даже город поменял свое название.      Идя первый раз после долгого отсутствия по Санкт Петербургу, он временами не узнавал его. Не узнавал Невского из-за обилия вывесок на иностранных языках, не узнавал многих преображенных уголков центра. Но самое поразительное для него изменение заключалось в том, что о сексе стали говорить открыто, в том числе и о таком. Даже появились какие-то специфические клубы, а газеты пестрели объявлениями об однополых знакомствах. Но Славка не торопился публиковать свое.      Сначала он решил устроить дальнейшую судьбу.      Он прямо заявил матери, что на фабрику не вернется, и проявил упорство, заставив смириться со своим решением. Где он будет работать, Славка не знал, но главное было опять не попасть под ее пяту.      Решение пришло неожиданно. Разговорившись однажды, от нечего делать, с водителем троллейбуса, когда надолго застряли в пробке из-за обрыва контактного провода на Литейном, он решил заглянуть в троллейбусный парк. Попал вовремя, как раз отрывалась группа учеников водителей.      Славку направили на собеседование к заму по эксплуатации, которому понравился пришедший из армии серьезный парнишка, и вопрос был решен. Медкомиссия и формальности заняли пару дней, и Славка стал ходить на занятия.      - Хорошо подумал? - спросил врач на медкомиссии, - Тебе придется вставать на работу в три часа ночи...      Славка слабо себе это представлял, но ответил твердо:      - Другие же встают.      Его это не пугало. По крайней мере, ездить и видеть перед собой что-то новое, представлялось ему более привлекательным, чем волочить резиновые сапоги в грязном вонючем цехе, не видя месяцами дневного света. К тому же, привлекал скользящий график - он надеялся, что будет меньше пересекаться дома с матерью.      Личную сторону своей жизни Славка тоже задумал привести в порядок, и как только наладилось с работой, ответил письмами на три объявления в газете.      На два ему пришли ответы, которые он предусмотрительно предлагал адресовать на главпочтамт, на номер паспорта.      В первом был такой обстоятельный рассказ о своих увлечениях и хобби, что Славка подумал, помимо того, что он мало чего во всем этом смыслит, при таком изобилии интересов, когда же найдется у столь развитого человека время на личную жизнь? . Вдобавок, парень запрашивал фото, на которое «в случае симпатии» обещал ответить своим, и только после этого предполагалась встреча.      Второй ответ заинтересовал больше. Там был номер телефона и всего три слова: «Звони, будет видно».      Славка, не откладывая, позвонил. Голос в трубке показался приятным, и они договорились о встрече.      Побрившись и одевшись, как можно лучше, насколько позволял его гардероб, в назначенный час Славка ждал своего избранника в условленном месте.      Подошедший молоденький парнишка понравился Славке с первого взгляда. Он был совсем юным и удивительно красивым. Стройные ноги облегали фирменные джинсы, а ворот футболки позволял разглядеть соблазнительную шею. Лицо, на котором выделялись большие выразительные глаза, обрамляли длинные ухоженные волосы.      Похоже, парень знал себе цену. Поздоровавшись, они закурили и уселись на лавочку в сквере. Славка был готов идти за ним куда угодно, но парень захотел сначала расспросить все о нем.      Узнав, что он водитель троллейбуса, парень скривил губы, а когда Славка поведал, что живет с матерью в одной комнате в коммуналке, и вовсе скис.      - Ну, и как ты видишь себе наши отношения? - скептически спросил он, - Я тоже пока живу с родителями...      Парень сделал ударение на слове «пока».      - Будем шмыркаться по лесочкам, или ловить миг удачи, когда нет дома твоей мамаши, светясь перед соседями? Это меня не устраивает. Я полагал, раз ты старше - у тебя уже что-то есть свое. Я шел на встречу, надеясь напроситься в гости. Наговорить и написать о себе может каждый, что угодно, а жилище человека сразу скажет, кто есть кто. А тебе, как выяснилось, даже и пригласить некуда...      Парень встал.      - Так что, не буду говорить до свидания, поскольку его не будет, а лучше сразу попрощаемся, - завершил он разговор, и не протягивая руки, направился к метро.      Славка сидел, как оплеванный.      Неожиданно он вспомнил известный фильм Женитьба Бальзаминова, и показался сам себе похожим на главного героя, когда тот увозил невесту, и которому, по его собственному признанию, казалось, что стоит только увезти, и все сразу появиться само собой...      «А пошли они все! Так бы и писал в объяве - отдамся за проживание. Зачем морочить голову про чувства?» - со злобой подумал Славка, и раздосадованный, пошел в другую сторону. Писать больше никому не хотелось.      Однако когда обида улеглась, он вернулся к своим намерениям.      Разговоры об этих делах стали делом обыденным. Даже в группе, где учился, Славка услышал и о Достоевских банях, и о пляже в Дюнах, и о плешке.      Особенно много говорили про Катин садик, и в ближайший же вечер, когда мать ушла в ночную смену, Славка направился туда.      Он вошел в сквер, в центре которого был установлен памятник царице Екатерине. В шестом часу вечера тут было людно. Лился поток прохожих от Невского к Александринскому театру и обратно, на лавочках вокруг памятника и в аллеях сидели люди. Среди них были и молодые, и пожилые, и мужчины, и женщины, но ничто не говорило о том, что здесь происходит что-то особенное, о чем ходило по городу столько слухов.      Славка не спеша прошелся по скверу из конца в конец и обратно, остановился недалеко от памятника и закурил, поглядывая вокруг. Он уже находился тут четверть часа, и за все это время, если и произошло что-то примечательное, так только то, что сидящий на крайней лавочке немолодой мужчина, вдруг встал, и отойдя лишь несколько шагов на газон, начал мочиться. Причем, завершая процесс, повернулся к сидящим и идущим людям. Но столкнуться с подобным, в принципе, можно где угодно. К тому же, по внешности и манерам, мужчина выглядел явно не вполне адекватным.      Славка докурил, обошел вокруг памятника и свернул на боковую аллею. На лавочке справа сидел парень одних с ним лет, как показалось, внимательно смотревший на него. Славка тоже взглянул ему в лицо и невольно остановился:      - Женька...      Парень широко улыбнулся и приветственно поднял руку:      - Хай!      Да, это был он. Тот самый худенький забитый мальчик еврейской внешности. Единственный, кто проявил к Славке сочувствие после позорного избиения в девятом классе. Только сейчас о прежнем Женьке лишь отдаленно напоминали черты лица. Перед Славкой сидел широкоплечий, красивый, аккуратно подстриженный и со вкусом одетый юноша. Даже взгляд стал совсем другим - взглядом уверенного в себе человека.      Они обменялись рукопожатиями, и Славка сел рядом.      - А я давно за тобой наблюдаю, - сказал Женька, - Ждешь кого, или на промысел вышел?      Славка почувствовал, что краснеет.      - Да не стесняйся ты, - заметив это, усмехнулся Женька, - Место известное, многие через него прошли. Сам здесь когда-то снимался.      - Я здесь первый раз, - буркнул Славка.      - Похоже, вообще-то, - опять усмехнулся Женька, - Ты первый, а я последний.      Славка вопросительно посмотрел на него.      - Уезжаю, - пояснил тот, - Совсем. В Штаты. На Пэ Эм Же. Прощай, немытая Россия, как сказал поэт.      - Ты серьезно?      - Нет. Прикалываюсь, - Женька снисходительно взглянул на него, - Конечно, серьезно. Мама с Алексом давно уже там. Я с теткой жил. Трудности были с разрешением, даже, несмотря на то, что к матери еду. Не очень нас там хотят. И правильно делают, я считаю. Кому нужны выходцы из страны, которая ничего не дала человечеству за последнюю сотню лет, кроме криминала, проституции и гонки вооружений?      - Так зачем же едешь? - недоверчиво спросил Славка.      - Видишь ли, Мурашик, - назвал его Женька забытым уже школьным прозвищем, - Здесь мы с тобой нужны еще меньше. Как живой материал разве что, или, как халявная рабсила. Я не питаю никаких иллюзий. Я знаю, что мне придется с моим дипломом мыть машины. Но я хочу жить, как человек и среди людей.      - Везде можно жить как человеку, - пожал плечами Славка.      - Ой, Мурашик! Вот только ля-ля не надо, а? Ты попробуй лучше и убедишься. Даже не жить, а хотя бы быть самим собой. Вспомни, что с тобой тогда сделали только потому, что ты, как оказалось, чувствуешь не так, как все.      - А там нет гомофобов?      - Есть. И воры, и мошенники, и бандиты. Как везде: есть общество - есть отбросы. Но там бандитизм не является нормой жизни, доброта не почитается за слабость, грубость за силу, а подлость за умение жить.      - И здесь ведь что-то меняется...      - Мурашик, разуй глаза! - перебил его Женька, - Что меняется? Колбаса на прилавках появилась? Статью отменили? Клуб 69 открыли? Так и еще откроют! И продуктов и шмотья будет завались! Импортного. А пройдет лет пять, и дороги у вас будут забиты иномарками. Своего только ничего не было, нет и не будет. Эта страна уже давно превратилась в сырьевой придаток запада. Из нее только нефть качать можно. А что станет, когда качать будет нечего? И никто ничего здесь не изменит. Выбросило на гребне волны в перестроечное время нескольких узников совести во власть, и где они теперь? Кого купили, кого сломали, а кого убили? И так будет всегда. Потому что всем выгодно, чтобы эта страна была такой. Никакой другой народ не потерпит над собой такого произвола и беспредела, никто не будет кровью защищать своих же палачей и тиранов, пахать на них за нищенскую зарплату, живя, как самый паршивый скот. И это не большевики придумали. То, что они устроили, я уверен, стало возможным только здесь, потому, что рабский менталитет этого народа сложился исторически. Наверное, еще с Ивана Грозного или татаро-монгольского ига. Им нужен тиран. Им нужно, чтобы их гнобили! Все, кто хоть как-то пытался их освободить, сами же и страдали. Александр второй отменил крепостное право, и его убили. Столыпина убили. Павла первого, который впервые в истории России потребовал на свою коронацию делегацию от крестьян, как основного класса его страны, задушили подушкой. А из советских вождей кого больше всех клянут? Тех, кто хоть по-кретински, но пытался что-то изменить, при ком наступала хоть какая-то идеологическая оттепель. Хрущева и Горбачева. О ком вздыхают? О Сталине! Даже живой труп Андропов, несколько месяцев пробывший у власти, не поднимаясь с постели, им ближе. Почему? Водку сделал дешевую, а потом облавы устраивал на тех, кто за ней стоит. Вот, что этому народу надо. Дешевое пойло и плеть! Это страна потомственных рабов-мазохистов! Сейчас поносят Ельцина, а на него же и свалят все, когда его самого свалят. И опять у вас все будет, как было. Очередной вождь гэбист или солдафон, а на смену коммунизму придет национализм. Чтобы поднять эту страну, нужен, разве что, Пиночет. Да и тот не справится.      Женька выпалил все это на одном дыхании и полез в карман за сигаретами.      - Монтику твоему здесь хорошо. Такие, как он, Чик, Капелька и им подобные нигде больше жить не смогут. Это их страна. Она их сделала, и они оставят после себя таких же. Но ты-то все-таки не такой, Мурашик. В тебе какой-то интеллект сквозит, в отличие от твоей мамы. Извини, конечно, - добавил он, закурив.      - При чем тут мама? - мрачно спросил Славка.      - Так благодаря ей тогда эта история стала всей школе известна. Ты в больнице лежал, не знаешь. Она же пришла к директору и скандал устроила. Нас в классе после уроков заперли и допрос учинили. Все сначала молчали, твердили: он знает, за что. А как посидели голодные час взаперти, да как начали всех по одному в директорский кабинет тащить, колоть - все рассказали. Твоя мать, небось, и не рада была, что узнала. Сам видел, как врачиха туда с пилюлями побежала.      Славка помрачнел еще больше.      - А ты - тоже, - скептически усмехнулся Женька, - Нашел тогда, кому открыться…  Монтику!      - Да не так все это было, - сказал Славка, поморщившись, - случайно все вышло.      - Да ладно, случайно. Здесь ты тоже случайно?      - А ты? - вопросом на вопрос ответил Славка.      - Бойфренд у меня сентиментальный, - с мягкой иронией сказал Женька, - Говорит, хочу тебя увидеть в последний раз на том месте, где встретил.      - А ты с ним здесь познакомился? Как?      Женька улыбнулся:      - Как, как? Ты как вчера родился, Мурашик. Вон глянь...   Он взглядом указал на прогуливающегося по другую сторону памятника парня их лет.      - Всем известная особа по кличке Мишалина. Выросла здесь.      Парень прохаживался танцующей походкой, чуть покачивая бедрами. Джинсы у него были слегка приспущены, из-под пояса виднелись ярко голубые плавки, а низ футболки он затянул на груди, обнажив плоский живот. Парень смотрел на проходящих мимо мужчин, к одному из них даже шагнул навстречу, но тот шарахнулся в сторону, что вызвало довольно громкий ехидный смех у прислонившихся к фонарю других двоих парней.      Приглядевшись теперь к происходящему вокруг, Славка и впрямь заметил текущую здесь, незаметно для непосвященных, жизнь.      Вот медленно бредущий молодой мужчина приостановился возле одной из лавочек, пересекся взглядом с сидящим парнем, после чего тот встал и пошел следом.      - Есть контакт, - заметил, глядя на них, Женька.      У выхода из сквера мужчина остановился, подождал парня, они перебросились несколькими словами, после чего пошли по Невскому уже рядом.      - Понял? - спросил Женька, - Вот так и я стоял здесь три года назад поздней осенью вечером. Холод, ветер, слякоть, и никого. Думал уже уходить, вдруг мужик подходит. Говорит, с тобой хочет познакомиться мой друг. Подводит меня туда, - он указал взглядом на боковую аллею, - а друг его посмотрел на меня так... Я не знаю, как, но на меня ТАК раньше никто не смотрел. Говорит, малыш, хочешь провести вечер в обществе двоих мужчин? Посидеть в кафе или баре? Только потом никуда не поедем, и ты ничего не заработаешь. Я подумал - вечер пропал, все равно уже никто не снимет. Как тот петух в анекдоте - не трахну, так согреюсь. Ну, посидели в кафе, потом оно закрылось. Перешли в другое, там сидели уже до утра. Который ко мне подходил, скоро свалил - говорит, вам и без меня хорошо. А тот все угощал меня, рассказывал что-то и уговаривал не заниматься ЭТИМ. Он и не лез ко мне. Я сам его совратил, можно сказать. Отсосал у него прямо на асфальте в каком-то дворе. А он потом шел и сокрушался, зачем мы это сделали? Мне еще пришлось тачку оплатить, чтобы его довезли до гостиницы. Он на угощение все имеющиеся при себе деньги потратил, как выяснилось...      - Он не питерский? - перебил Славка.      - Москвич. Адрес и телефон мне свой оставил. Только я выбросил. Зачем, думаю? Может, он всем мальчикам одно и то же мелит? А он потом разыскал меня, спустя полгода. На этом же самом месте. Специально отпуск взял, из Москвы приехал, ходил сюда, как на работу. С тех пор мы вместе. И поверишь ли, Мурашик, мне никто, кроме него, не стал нужен. Все отпало само собой. Мы любим друг друга. Не знаю, способен ли ты это понять...      Женька замолчал и опять достал сигареты.      - Ты говоришь, он москвич, - заговорил Славка, когда они закурили, - Так как же вы жили все это время? Он там - ты здесь.      - Да очень просто! Неужели для того, чтобы любить друг друга, нужно непременно жрать из одной миски? Да, мы виделись в месяц раз, а то и в два. Но каждая встреча была праздником. По телефону общались каждый день, и я чувствовал, я знал, что нужен ему. Я знал - случись что со мной, и он примчится.      - Ты говоришь, он мужик? Сколько ему лет?      - Полтинник почти. Ну, и что?      - Да так, - пожал плечами Славка, - Кому что нравится, конечно, но все-таки...      - А ты никогда не задумывался, почему нас не любят? - перебил его Женька, - Я не говорю о хамье тупорылом или гомофобах - с ними все ясно. Но нас не любят нормальные, даже интеллигентные люди. Да потому, что мы ведем себя, как самые настоящие пидовки. По другому не скажешь. Тусуемся с себе подобными, все разговоры и дела - по теме. Ну и чем ты, в таком случае, лучше тупого мужлана, который приходит на дискотеку потереться о какую-нибудь такую же скотоподобную маруху, и тут же отдрюкать ее в кустах? Он не гей, а ты гей? А какая разница? Да обоим вам надо одно и то же, только по-разному, но любить вы не способны или не стремитесь. Ты знаешь хоть одну пару голубых ребят, которые не только трахаются, а действительно любят друг друга? А я его люблю! Люблю его сильные руки, его мужественную грудь, каждую его клеточку. И по жизни я чувствую себя уверенней оттого, что рядом сильный, мудрый, опытный мужчина, который научит, утешит, и поддержит, если надо. Был бы ровесник - такого бы не было. У натуралов проще - образовывается семья, рождаются дети. Они растят их, и сами взрослеют рядом с ними. Мы этого лишены. Поэтому, мне кажется, что любимый мужчина всегда должен быть старше. Или ты старше, но обязательно кто-то либо старше, либо мудрее. Чтоб кто-то кого-то поднимал до своего уровня. В древней Греции такие отношения между мужчинами и мальчиками считались нормой. Но эти мужчины не только трахали этих мальчиков. Они их воспитывали, учили, любили их, а не использовали, как кусок мяса.      - Ну, а как же теперь? Ты уезжаешь, а он остается?      Впервые за все время их беседы Женька погрустнел.      - Я готов был остаться тут ради него, но он сам уговорил меня лететь. Он искренне желает мне добра, и действительно меня любит, раз готов пойти на жертву ради меня. Любовь, Мурашик, - глубокомысленно завершил Женька, - это не когда к себе, это когда от себя.      - А твоя мать знает, что ты такой?      - Да, - твердо ответил Женька, - И я не только люблю ее, как сын, я ее уважаю. И маму, и тетку, ее сестру. Они вдвоем вырастили нас с братом без отца, у которого хватило подлости только сделать нас в эту помойку. Мама с теткой спасли нас. Я с раннего детства знал, что не буду здесь жить. Мама мне говорила открытым текстом, что эта страна варваров и хамов, а мы будем жить среди совсем других людей, надо только потерпеть.  И главное, об этом никто не должен знать. Если кто-то проговорится хотя бы раз, мы останемся тут навсегда. Вот такую игру придумала. И мне было легче. Я знал, что это все не мое. Я знал, ради чего терплю. Меня же тоже избили в шестом классе, ты помнишь?      Славка неопределенно пожал плечами:      - За что?      - За мой еврейский нос! За то, что я отдавал свои завтраки Монтику и его шобле. Заметь, они не отбирали их у меня, я сам отдавал, Мне не завтраков, мне их было жалко, что они всегда голодные. А они потом пинали меня ногами и приговаривали: «Жри, жиденок». Так мама даже в школу не пошла, когда я рассказал ей об этом. Она только прочла мне в слух Кровавую шутку Шолом Алейхейма и сказала, чтобы я сам решил, как поступить. И так было всегда. Я терпел. А насчет этого... Она очень огорчилась, когда я ей признался, но сказала, что я ее сын и всегда им останусь. Предостерегла только от беспорядочных связей. А когда один раз неожиданно пришла домой, а у меня был Руслан - даже не постучалась в комнату, сидела на кухне. А когда мы оделись и вышли, предложила всем вместе попить чаю. Была с ним приветлива, как со всеми гостями. У меня золотая мама!      - Так вы что, с Русланом больше не увидитесь?      - То, что не станем любить друг друга меньше - я уверен, а увидимся теперь, скорее всего, не скоро, - грустно ответил Женька, - От России до Америки значительно дальше, чем от Питера до Москвы. Но придет время, и он прилетит. Мы зарегистрируем наши отношения и будем вместе всю жизнь. Я сделаю все возможное для этого!      - А он сам-то хочет?      - Как он может не хотеть? И потом, он честный человек, а в России честно можно только сдохнуть. Просто сейчас не может. По личным обстоятельствам.      - Женат?      - Нет, он тоже гей. У него мать к постели прикована, он ухаживает за ней...      Неожиданно взгляд Женьки остановился в одной точке. Он улыбнулся и приветственно поднял руку. У входа на боковую аллею стоял подтянутый моложавый мужчина и тоже улыбался ему. И потому, КАК они улыбались друг другу, Славка почувствовал, что все, что рассказывал ему Женька - правда. По другому быть не могло - ТАК могли улыбаться друг другу только любящие люди.      - Ну, прощай, Мурашик, - протянул ему руку Женька, вставая, - Так выходит, что мы с тобой больше не встретимся. Желаю тебе найти свое счастье.      И пожимая Славкину ладонь, добавил доверительно:      - Мой тебе искренний совет - вали отсюда. Ты сумеешь жить в цивилизованном обществе. Я тебе говорю.      Славка видел, как они обнялись и коротко поцеловались, как пошли рядом о чем-то болтая, как человек распахнул дверцы припаркованного у боковой ограды Лексуса, они сели, и машина, сорвавшись с места, замигала поворотником у перекрестка на Невском.      Он сидел, как оглушенный, оказавшись невольным свидетелем какой-то совсем другой жизни, где другие понятия, другие оценки, другие приоритеты - все другое. И это, не смотря на то, что эти люди здесь, рядом. И открыл ему эту жизнь бывший одноклассник. Тот, с кем он проучился бок о бок девять лет, видел каждый день, общался с ним и не знал, чем тот жил на самом деле. И сейчас серебристый Лексус умчал его в совершенно другую реальную жизнь, так не похожую на ту, которой жил Славка.      Нельзя сказать, чтобы он был наивным, но услышав такое от своего же одноклассника со всей прямотой и беспощадностью, был подавлен. И главное, вспоминая разговор, ловил себя на том, что и ему приходили в голову подобные мысли. Пусть не столь категоричные, но приходили. И ему было неуютно от постоянной лжи и лицемерия. И его возмущало стремление каждого использовать хоть мизерную, хоть ничтожную власть, чтобы не помочь человеку, а унизить, подчинить себе, даже поиздеваться. И ему была противна злоба и нетерпимость. Неужели все действительно так?      Задумавшийся Славка очнулся оттого, что почувствовал на себе взгляд. Причем, довольно пристальный. По аллее расхаживал парень лет тридцати, временами косясь на Славку. Он тоже посмотрел на парня.      «Есть контакт...» - вспомнилась ему Женькина фраза.      Славка поднялся и пошел рядом.      - Как у тебя с местом? - спросил парень, как бы продолжая разговор с полуслова.      - Есть, - ответил Славка,      - Комната? Квартира?      - Комната, но все надежно. Мать должна через час уйти в ночную, а соседей нет.      - Далеко отсюда?      - Не очень. За Витебским вокзалом. Можем дойти пешком до Литейного, а там на трамвае...      Во время разговора Славка рассмотрел парня и не пришел в восторг. Дело было даже не в том, что того нельзя было назвать красавцем. Было в его облике и манерах что-то двуличное, отталкивающее. Губы все время улыбались, интонации голоса оставались индифферентными, а холодные глаза смотрели цепко и оценивающе.       «Да ладно, - мысленно успокоил себя Славка, - на раз сойдет. За этим ведь сюда и пришел».      Парень задумался на какое-то время, а потом полувопросительно полуутвердительно произнес:      - Поехали...      Всю дорогу, пока шли по Невскому и ехали в трамвае, они молчали. Славка продолжал украдкой рассматривать парня, стремясь разбудить в себе определенный интерес, но не чувствовал даже легкого возбуждения. Что обрести желанного друга не вышло, он уже понял, но теперь начинал сомневаться, получится ли у него вообще хоть что-нибудь?      - Ты актив или пасс? - осмелился спросить Славка, когда они вышли из трамвая.      - Уни, - буркнул парень, не поднимая головы.      Так же молча дошли до Славкиного дома.      - Нам сюда, - кивнул Славка на ворота.      Парень остановился, и подняв на него цепкий взгляд, спросил:      - Ты уверен, что в квартире никого?      - Могу проверить, - пожал плечами Славка.      - Тогда сходи, - приказал парень и добавил, - Были б мы ровесники... А так ... никто не поверит, в случае чего, что я твой школьный приятель.      - Я уже армию отслужил, - немного обиженно сказал Славка.      - Хорошо сохранился, - заметил парень с ядовитой усмешкой.      - Жди здесь, - пожал плечами Славка.      - Я там подожду, - парень кивнул на скверик за углом противоположного дома, - Выйдешь, махнешь, если все в порядке.      Славка пошел домой. В квартире действительно никого не было. Однако легкий запах кухни, смешавшийся с едва уловимым ароматом любимых духов матери, свидетельствовал о том, что она ушла совсем недавно.      Славке вдруг неожиданно стало жаль мать. Он представил себе, как она только что прихорашивалась перед зеркалом, как всегда делала перед уходом, как сейчас идет где-то по улице. Маленькая, сухонькая, беззащитная и слабенькая. Идет на пропахшую резиной фабрику, где ей предстоит работать всю ночь в грязном цехе. А он? Приведет сейчас постороннего парня, почти мужика, к которому не испытывает даже ни малейшей симпатии и они будут предаваться утехам в комнате, которую она только что так усердно убирала?      «А может, не надо?» - подумалось Славке.      Какое-то тревожное предчувствие завладело им. Вдруг не захотелось выходить из дома, а поставить на плиту чайник и залечь на диван с книгой. Однако сознание, что внизу ждет человек, которому он пообещал вернуться, заставило его спуститься и призывно махнуть рукой.      Они молча поднялись по лестнице. Войдя в квартиру, парень прислушался.      - Да нет никого, - успокоил его Славка, - Разувайся, вот тапочки. И проходи в ту комнату. Пива холодного хочешь?      - Не пью, - отстранено произнес парень, - Может, лучше предложишь душ принять?      - Да, конечно, - спохватился Славка, - Вон та дверь в ванную. Полотенце чистое я тебе сейчас принесу.      Парень не торопился, прохаживаясь по коридору и продолжая прислушиваться.      - Мне надо позвонить, - сказал он, наконец.      - Пожалуйста, вон телефон...      Славка кивнул на полку в углу прихожей, где стоял аппарат.      - Ты, вот что, - не терпящим возражений голосом сказал парень, - иди в ванную первый, а я пока позвоню.      Славка достал полотенца и послушно последовал в ванную. Он залез под душ и постарался представить дальнейшее, слегка теребя член и пытаясь вызвать возбуждение, но оно не приходило.      «Да ладно, во рту встанет по любому», - утешил сам себя Славка, вытираясь.      Он обмотал полотенце вокруг талии, сунул ноги в тапочки и вышел. Парень ждал его на том же месте, посередине коридора. Очевидно, он уже успел позвонить.      - Иди, - кивнул ему Славка на дверь ванной, - Полотенце справа на вешалке.      Парень ушел в ванную, и Славка услышал, как зашумела вода.      Он вошел в комнату, с помощью стула дотянулся до коробки, стоявшей на крышке шифоньера, где были припрятаны презервативы, и достав пару, спрыгнул. Полотенце при этом упало. В отражении стоящего в углу старомодного трельяжа он увидел свое худое длинное тело. Почему-то опять его охватило недоброе предчувствие и опять стало кого-то жалко: то ли мать, то ли себя...      «Ну, а мать-то причем?» - подумал Славка, растягиваясь во весь рост на диване поверх постеленной простыни и прикрывая живот полотенцем.      Он ждал. Вот послышались шаги в коридоре, скрипнула дверь...      «Интересно, он разделся сразу или нет?»      Славка повернул голову и замер. Парень стоял на пороге комнаты в том виде, как был до ухода в ванную. Он и не думал принимать душ, а тем паче раздеваться. В руках у него был огромный топор. Тот самый, который сосед Виктор Петрович привез с дачи и хранил почему-то под ванной.      Губы парня теперь не улыбались, а глаза смотрели, как на неодушевленный предмет. Вся поза и действия не вызывали сомнений в намерениях.      Славка невольно попятился на диване, спуская ноги на пол и пытаясь встать.      - Ну, что, пидоренок, ты все понял? - проговорил парень все тем же индифферентным голосом, поднимая руку с зажатым в ней топором.      Славка встал на ноги. Полотенце поползло на пол, он сделал попытку, нагнувшись, поднять его... Но страшной силы удар в подбородок опрокинул его навзничь.     Славка отлетел назад, и сильно ударившись затылком о стену, упал на диван, теряя сознание...