Обещанный отказ

2 Этого просто не может быть

Два дня спустя

От лица Оливии

— Я знаю, ты не хочешь их видеть, Оли, но нам всем нужно сесть и поговорить. Развод неизбежен, и я не хочу, чтобы ты принимала решение, щадя мои чувства. Она — твоя мать, — говорит он.

— Нет, она перестала быть для меня матерью два дня назад.

Я вижу, он хочет сказать ещё что-то, но стук в дверь заставляет его пойти открыть.

— Здравствуй, Чарльз, спасибо, что согласился поговорить.

— Я согласился только ради Оли, Эвелин.

Я не знала, чего ожидать, но уж точно не того, что за мамой в комнату войдёт Ксавьер.

— Какого чёрта он тут делает? Он не часть этой семьи. Если он останется — я ухожу.

— Оли… — начинает мама.

— Оливия. Теперь я для тебя Оливия.

В её глазах мелькает боль и печаль, но мне наплевать.

— Оливия, я понимаю, что ты расстроена, но ты не будешь оскорблять свою мать, — говорит Ксавьер.

— Она мне не мать. Я согласилась поговорить с ней только потому, что папа попросил. Честно? Мне нечего вам сказать. Я остаюсь с папой до выпуска, а потом — в колледж, как и планировала. Я не предам его, как вы.

— Оливия, пожалуйста… Я люблю тебя, — шепчет мама.

— Надо было подумать об этом, когда ты наставляла папе рога. Я поворачиваюсь к отцу. — Я все сказала. Можно я пойду в комнату?

— Оливия, пожалуйста, просто сядь и поговори с нами, — говорит Коннор. — Нет, ты с ней заодно. Ты выбрал изменницу вместо отца. Ты больше не мой брат.

— Хватит! Ты уже не ребёнок, Оливия. Не всё идёт по плану, и нужно уметь адаптироваться. Спустись и веди себя как взрослая, — рычит Ксавьер. Я смотрю на него, чувствуя, как злость закипает во мне.

— Иди к чёрту! Ты для меня никто. Не указывай мне, что делать!

Я резко поворачиваюсь и слышу тихий рык, а мама обнимает этого ублюдка.

— Ну просто замечательно, Эвелин! Почему бы тебе не трахнуться с ним при папе? Я и не знала, что ты такая тварь. Хорошо, что поняла это сейчас. Валите все — я с вами больше не разговариваю.

— Оливия, если не спустишься, мы подадим в суд за опекой, — холодно говорит Ксавьер.

— Ксавьер, прошу… — умоляет мама.

— Нет, Эвелин. Это не обсуждается. Она ведёт себя как испорченная девчонка и даже не даёт тебе объясниться, — отрезает он.

— Всё потому, что моя мать — шлюха, которая наставила папе рога.

— Оли, хватит. Иди наверх, я скоро подойду, — тихо говорит отец.

Я грубо топаю по лестнице, но вместо комнаты сажусь на площадке, прислушиваясь к разговору.

— Ты больше не переступишь порог моего дома и не посмеешь угрожать моей дочери, Ксавьер. Мне плевать, кто ты, но это мой дом, и она моя дочь, — рычит отец. Я ликующе сжимаю кулак, гордясь тем, как он его заткнул.

— Чарльз, пожалуйста, не усугубляй ситуацию, — говорит мама.

— Что усугублять, Эвелин? Ты разрушила наши жизни вдребезги, ты забрала у меня Коннора, а теперь пытаешься забрать Оли. Какими бы ни были твои причины, ты причиняешь боль мне и Оли. Это ты нарушила клятвы, данные мне, зная, к чему это приведет. Я не стану заставлять Оли уходить с тобой, — говорит он.

— Пап, никто не забирает меня у тебя. Я люблю тебя, но мое место в стае. Я всегда буду твоим сыном, — говорит Коннор.

Что он, черт побери, несет? Стая? Ксавьер что, сектант?

— Чарльз, Эвелин, мы не хотели тебя ранить. Я знаю, ты не понимаешь тягу нашей связи, но ее не возможно контролировать, — говорит Ксавье.

О чем он вообще?

— Честно, Ксавье, мне все равно. Она сделала выбор, но я не заставлю Оли покинуть единственный дом, который она знает, — говорит мой отец.

— Тогда ты не оставляешь нам выбора. Оливия должна быть в стае к восемнадцати годам, иначе ты подвергаешь опасности ее и наш род. Он не слушает, Эвелин. Нам пора уходить, — говорит он.

— Чарльз, я не хотела тебя ранить. Я любила нашу жизнь. Я не ожидала встретить Ксавье, — голос ее дрожит на каждом слове.

— Этого мало, Эвелин. Ты сломала меня, и мне остается только держаться ради Оли, — говорит он.

В тишине гулко щелкнула дверь. Я выглядываю с лестницы и вижу, как отец прислоняется головой к стене. По тому, как вздрагивают его плечи, я понимаю — он плачет. У меня сжимается сердце. Кажется, я никогда не видела, чтобы он так плакал. Я спускаюсь и обнимаю его за талию. Он сначала напрягается, но потом обнимает меня в ответ.

— Все будет хорошо, Оли, — говорит он. Не знаю, пытается ли он убедить меня или себя.

Две недели спустя

— Оли, поторопись, а то опоздаем. Это произведет плохое впечатление на судью, — кричит отец снизу. Как и обещал, Ксавьер заставил мать подать на полную опеку. Я уверена, судья спросит семнадцатилетнюю, где та хочет жить. Черт, через полгода мне стукнет восемнадцать, и тогда только я буду решать. Надеюсь, после сегодняшнего мать оставит нас в покое.

В суд мы едем в молчании, но нам комфортно. Оба погружены в мысли. Когда отец глушит двигатель, я тянусь к ручке, но его рука на моем предплечье останавливает меня.

— Что бы ни случилось, Оли, помни: я люблю тебя. Ты навсегда останешься моей Оли.

— Пап, не переживай. Ни один судья не заставит меня жить с мамой. Я уже не ребенок, чтобы не иметь своего мнения.

— Знаю, но хочу, чтобы ты запомнила мои слова, — говорит он и мне больно видеть грусть в его глазах.

Я обнимаю его.

— Я люблю тебя, пап. Что бы ни было.

Он целует меня в лоб, и мы выходим как раз, когда моя бывшая семья и Ксавьер идут по тротуару.

— Оли! — зовет Коннор, но я делаю вид, что не замечаю его.

Мы заходим внутрь и садимся за длинный стол. Через несколько минут судья занимает место.

— Сегодня мы рассматриваем вопрос об опеке над Оливией Крокер. Обе стороны представят аргументы, почему требуют единоличной опеки, и я решу, что соответствует интересам ребенка, — говорит судья.

Обе стороны быстро изложили свои доводы, и, честно говоря, аргументы моей матери не были убедительными ни на грамм.

— Она моя единственная дочь, и девушка должна быть с матерью. Чарльз — хороший отец, но он не понимает, через что проходит юная девушка в этот период своей жизни, — заявила она. Какая же это ерунда. Судья спросила мое мнение, и адвокат отца высказался за него.

— Что ж, такое решение никогда не дается легко. При определении опеки над несовершеннолетним учитывается множество факторов. Я изучила оба ходатайства и приняла во внимание все, что было представлено сегодня. По вопросу опеки над Оливией Крокер. Полная опека передается Эвелин Крокер, — объявляет судья.

Я тут же вскакиваю. — Нет, я не пойду с ней.

Она стучит молотком по столу, и отец тянется ко мне.

— Мисс Крокер, я понимаю, что вы расстроены, но мое решение окончательно, — говорит она. Отец обнимает меня, и по моим щекам катятся слезы.

— Все будет хорошо, Оли. Я знаю, ты расстроена, но это всего лишь шесть месяцев. Потом никто не будет решать, где тебе жить, — говорит он.

— Нет, пап, пожалуйста, не заставляй меня идти с ними.

— Дорогая, как бы я хотел это остановить, но ты же слышала судью. Помни, это всего шесть месяцев, — повторяет он.

— Оли, — зовет Коннор. Я оборачиваюсь и вижу в его глазах искру сочувствия. — Оли, пора идти, — говорит Коннор.

— Я не пойду. Мне нужно собрать вещи и убедиться, что папа в порядке. Я знаю, тебя это не волнует, но меня — да.

— Оли, мне не все равно, — начинает он.

— Чушь! У тебя теперь есть новый папа. Просто оставь меня в покое. Я уже сказала, что больше не твоя сестра. — Оливия, хватит. Ты идешь с нами сейчас же. Я пришлю кого-нибудь за твоими вещами, — говорит Ксавьер.

— Шесть месяцев, Оли, и мы будем разговаривать каждый день, — говорит отец. Я целую его в щёку и резко разворачиваюсь.

— Ладно, я пойду, но я сделаю так, чтобы вы все пожалели, что не оставили меня и папу в покое.

Я прохожу между Коннором и Ксавье. Мама тянется ко мне, но я ловко уклоняюсь. На тротуаре я жду, пока они подойдут. — Это наша машина, Оли, — говорит Коннор.

— Не знаю, сколько раз я могу это повторить, но не называй меня Оли. Вообще, лучше не разговаривай со мной.

Я сажусь на заднее сиденье и пристегиваюсь. Уткнувшись в окно, я слушаю, как закрываются остальные двери.

— Оливия, я знаю, ты злишься.

Я бросаю на мать сердитый взгляд и снова смотрю в окно. Я говорила серьезно. Они пожалеют, что вообще захотели, чтобы я переехала к ним.