История бессмертия

17

Разбудил какой-то резкий и неприятный звук. Проснувшись, чтобы выяснить его природу, Кэсси всмотрелась и увидела на фоне наполняющей окно звездной ночи знакомый неподвижный силуэт. Алик.

В руках у него была прежде висевшая на стене теткина скрипка.

- Это ты? А потише нельзя? - недовольно проворчала девушка. - Я ж сплю.

- Это не я, - возразил вампир. - Это ты в своем неспокойном сне придавила кошку, и она ушла спать в шкаф. А я не имею обыкновения будить своих соседей тогда, когда они должны спать.

Кэсси проигнорировала этот намек. "Общежитие" - мысленно то ли оправдала, то ли оправдалась она. Не скучно.

- А на что тебе теткина скрипка? - сказала она более миролюбиво. - Ты же играть не умеешь.

Алик жестом остановил ее.

- Я научусь, - сказал он проникновенно.

Кэсси фыркнула.

- Ну-ну.

Алик некоторое время что-то делал, дергал за струны, а затем все-таки взял смычок и заставил теткино стенное украшение издать нежный и протяжный звук, потом звук пониже, потом повыше, а в следующий момент Кэсси поняла, что Аланкрес умеет играть на скрипке, а теперь, когда его движения легче и точнее человеческих, ей вообще выпало счастье присутствовать при уникальном явлении. Музыка получалась сначала симпатичной, понятной, затем приятной, потом стала чарующей, а когда Кэсси вставила в магнитофон первую попавшуюся кассету, то поняла, что это - самое восхитительное из всего, что она слышала в жизни. Мелодия становилась все сложнее, вбирая все больше тем, словно их исполнял не один инструмент, а несколько; отвлекала, увлекала, захватывала. Перед глазами проходило прошлое и настоящее, казалось, даже будущее выступало из своего несостоявшегося небытия, хотелось плакать и смеяться, умереть и воскреснуть, радоваться, грустить и забыть, начать все заново и все бросить, хотелось свободы и наоборот, любви, а это все настолько больно несочеталось, что хотелось плакать, и было настолько живо, что хотелось смеяться.

Когда же он отнял смычок от струн, Кэсси некоторое время собирала сознание, сидя на постели и глядя перед собой в пространство восхищенными глазами. Вздрогнув от звука вылетевшей кнопки, ознаменовавшей конец пленки в кассете, девушка сфокусировала взгляд на Алике.

Он уже успел повесить скрипку на место и теперь сидел на чемодане посреди комнаты, уперев локти в колени и склонив голову.

- Аланкрес?

Аланкрес не пошевелился.

- Аланкрес, кто это... сочинил?

Вампир приподнял голову и глянул на нее сквозь свисающие на лицо выбившиеся из хвоста спутанные волосы.

- Ты.

Кэсси пожала плечами, затем вынула из магнитофона кассету и запихнула ее под подушку.

-Нет, - сказал Алик, появляясь рядом и протягивая руку, - ты оставишь ее мне.

- Но почему?

- Она мне нравится. Это могло быть только раз.

- Ее можно переписать...

- Жизнь нельзя переписать. Или я получаю от тебя единственный экземпляр, или...

- Или?

- Или я получаю и то, и другое, - сказал он глухо.

Костлявые пальцы сомкнулись по другую сторону, и девушка настойчиво притянула Алика за кассету.

- Всегда так, - сказала она. - Всегда мне остаются только воспоминания... "И то, и другое..." А мне, елки, ни того, ни другого.

- У тебя останется твоя жизнь, - вкрадчиво и немного насмешливо сказал Алик. - Твоя. На память обо мне.

- На хрена мне такая жизнь!.. Давай.

- Что?

-Сыграй себя и отдай мне. А то я тебя растворю в царской водке, разолью по бутылкам и буду хранить в подвале.

- И не забудь набить чучело из теткиной кошки, заморозить симпатичные тебе продукты, засушить все цветы, до которых дотянешься... А я, кстати, не такое уж золото, чтобы растворяться в царской водке.

Кэсси отобрала у него кассету, вставила в магнитофон. Отмотала. Нажала кнопку воспроизведения.

И ничего не услышала.

- Как ты совершенно правильно заметила, - сказал вампир, садясь рядом и обнимая ее за плечи, - я не умею играть на скрипке. Просто мне сегодня хорошо, и я решил поделиться. А это все действительно о тебе.

- Спасибо, любезный Алик, - через некоторое время смогла произнести Кэсси.

Черные листья всплывали за окном из предрассветного тумана. Кэсси деликатно, двумя пальцами убрала со своего плеча руку Алика, осознав, что его прикосновения отвратительны. Только осознала она не сразу, потому что рука была теплой. Подумав том, каким образом сосед по комнате этого тепла набрался, она вздрогнула и отстранилась. Аланкрес повиновался.

- Ты...

Кэсси рассматривала тонкие пальцы. На безымянном ноготь был разломан надвое, точно вдоль.

- Ты, когда... когда ты уходишь от этих людей, - выдавила из себя Кэсси, и сделала паузу, обозначая ситуацию, - ты... оглядываешься?

- Нет.

Очерченные слишком прямыми линиями губы чуть разомкнулись на фоне светлеющего окна.

- Ты не... - внезапно возникшая мысль показалась ей абсурдной.

- Возможно. Иногда мне так кажется. Вот сейчас, например. Я не боюсь рассвета, а он будет уже через полчаса.

- Но в тебе зло.

- Не знаю. Мы не различаем добра и зла так, как их различаете вы.

- Кто 'мы'?

- Те, кто остались на пороге между мирами жизни и смерти .

- Ты сейчас в своем живом прошлом?

- Я ... - поймав взгляд Кэсси, он стал отвчать на другой вопрос, незаданный, - ...очень любил встречать рассветы. Все кажется замершим и загадочным. Ветер стихает, холод. На листья медленно оседает туман. А потом, когда капли росы поделят между собой оттенки радуги, начинают петь птицы. Они еще сонные, им холодно, но они знают, что это ненадолго... Встреть за меня рассвет.

Кэсси вышла в холодную тишину осеннего сада, посмотрела на желтеющие и краснеющие листья, намокшие и увядшие цветы, облетевшие несколько последних роз на грядке, землю, покрытую инеем и затем, опустившись на ступени крыльца, увидела, как смешиваются перед глазами дрожащие и посветлевшие краски чтобы, подобно росе, стечь по щекам.

*

В этот день она тоже не уехала.

Спать больше не хотелось, кошка бегала следом и громко орала, обрадовавшись, что, наконец, исчез Алик. От своего корма тварь отказалась, Кэсси сварила ей кашу, налила в миску и поставила у двери, а сама решила помыть оставленную с вечера тарелку. В процессе оторвалась труба из-под раковины, немного воды вылилось прямо в помойное ведро, Кэсси взяла его и понесла выливать. По дороге

вспомнила, что забыла выключить воду. Быстро вытряхнув помои, наполовину себе на ноги, она бегом вернулась в дом, отловила в луже трубу и, выключив воду, попыталась приладить трубу на место, попутно задев оставленную на краю раковины

тарелку и разбив ее. Кошка, вся на нервах с прошедшей ночи, от этого звука ломанулась вон, опрокинув по дороге недоеденную кашу, пробежала по ней и, оставляя в сторону двери богатые манные следы, исчезла.

Кэсси собрала тарелку. Бросила в ведро, куда тут же грохнулась труба. Вынимая ее, скользкую и мокрую, Кэсси порезала палец о фарфоровый осколок с незабудками. А когда вытирала разлитую по полу кашу, налила на порез грязной воды, от чего в пальце появился источник противной дергающей боли. Пол она, правда, все же вытерла, миску помыла, а ведро чуть не вынесла вместе с трубой, но потом вернулась, осторожно выковорила ногой последнюю, попытавшись не просыпать осколки и пошла к помойной куче. По дороге ее догнала кошка, вспомнившая о своем голоде. Наступив на нее, Кэсси решила в этот день никуда не ехать. Она поставила ведро на грядку, села поверх, еще немного посидела, покурила и решила сегодня, соблюдая всю возможную осторожность, пойти к Оське.

У калитки увидела прислоненный к стене дома мотоцикл и вспомнила обещание Алика охотиться в городе. Почувствовала себя сторожем бомбы, которую планировали сбросить в мирном поселке.

Впрочем, она не смогла бы его у***ь. Он не позволил бы.

Какой позорный плен... а хуже всего, что теперь и она сама сомневалась в ценности человеческой жизни - своей и чужих.

Когда Алик проснется, надо сказать ему, чтобы убирался вон.

Мысли о питании Алика почему-то напомнили о собственном голоде - она не завтракала. Во время осторожного приготовления еды пошел дождик, и Кэсси решила не выходить и во двор тоже. Немного позанимавшись уборкой с избеганием колюще-режущих предметов, засела в ванне с книжкой. Та была такой замечательной, что Кэсси очень скоро забыла о своем неудачном дне, о бандитах, об Алике, Генрихе и прочей дребедени. Она заснула, и ей снился какой-то очень замечательный сон, который забылся, как только она открыла глаза.

В ванну текла струйка горячей воды. Кэсси поняла что, если б не эта струйка, она замерзла бы. В руке у нее была книжка, а между книжкой и пальцем - записка, на которой мелким и округлым почерком было:

"Кошка твоя очень любит ваниль - она съела кашу с ней даже в моем присутствии. А еще у тебя странная раковина, у них вообще-то внизу труба, если я правильно понял, но у твоей ее нет, поэтому я какую-то приделал, чтобы помыть миску. Хотя, может, не надо было, кошка ее оставила почти чистой.

Умоляю, хоть раз посиди вечером дома, дочитай книжку, там дальше забавно.

Я ухожу, не знаю, вернусь или нет, поэтому на всякий случай прощаюсь. Прости, если мое присутствие тебя сильно угнетало - я знаю, что перед человеком, общающимся с врагом рода человеческого, возникает масса морально-этических проблем, которые нельзя решить иначе, как прекратив это неестественное общение.

Еще раз прости, если что не так. Если повезет, с удовольствием извинюсь лично.

А. Г.

Кэсси встала, накинула халат, выключила воду и, проходя к себе в комнату провела ладонью по кошке, сидевшей в коридоре на тумбочке.

- Интересно, - пробормотала она и замолчала, не сумев сформулировать, что же именно.

Потом взяла телефонную трубку и некоторое время смотрела на нее, пытаясь собрать несколько мыслей вокруг одной. Главной.