По приказу отца я направилась в покои Слоун. Шла не спеша, но с тяжестью в душе — той самой, невидимой, что оседает в груди едким пеплом после пожара. Замок был на удивление тих, будто затаил дыхание перед бурей.
Слоун, без сомнения, снова заперлась в ванной — её личном убежище от мира. Обычно она прятала там вино, разбавленное кровью южан.
Я хорошо помнила, как однажды решилась спросить:
— Почему именно южане?
Она тогда задумчиво взглянула на багровый напиток в хрустальном бокале, лениво провела пальцем по ободку и ответила с полуулыбкой:
— Они едят много фруктов и меда. Их кровь… сладкая. Чистая, как утренняя роса. Почти невинная. Она поет в жилах, Ри, а не рычит.
Ответ был прост. И в то же время до ужаса поэтичен. Как всё, что касалось Слоун.
Я тогда чувствовала себя странно — то
