Восточная сказка

Глава 7

Санжар/Кортес

Если что-то пошло не по плану, это не значит, что план был хреновым. Просто одной маленькой сучке вздумалось его похерить.

Итак, что у нас сегодня по десятибалльной шкале?

Опухшая рожа — 8.

Звенящие яйца — 6.

Сломанные рёбра — 9.

Раскрытие ОПГ Пиночета — 0.

А еще боль в затылке, заплывший глаз и полный пиздец на душе. Так хреново не было даже тогда, когда бывшую с любовником застукал.

Год работы! Целый год внедрения, втирания в доверие — всё в жопу!

О доверии теперь и речи нет. Оно и понятно — ковер с сюрпризом я подкатил. Только вот сюрприз для самого стал сюрпризом: дама с собачкой. Та самая, что год назад мою тачку захерачила. Я тогда во внедрение ушёл, не до поисков стало. Теперь понимаю: девка — профи. Тогда развела как последнего лоха, бабло прихватив, сейчас — операцию завалила. Шлюха!

До сих пор не догоняю, как она раскусила, что бабло меченое. Сумку тем же вечером в реке нашли. Явно не одна работает. Сука.

Теперь сам Бог велел достать её из-под земли. Разыграла спектакль. Плохо ей, видите ли! Я же купился, испугался, что откинется в раздевалке. А она… Идиот! Нет бы отпустить, как только флешку получил. Нет, решил счет предъявить. За угробленную тачку. За выговор от начальства, что реквизит просрал.

Счет на глазах растет! Теперь за звенящие яйца, за отбитую морду и срыв операции ответит она. Обязательно ответит, это лишь дело времени. Главное — найти её раньше Пиночета.

Он рвёт и мечет, грозится из девки плюшевую игрушку сделать. Говорит, впервые за все эти годы нормально заснул. Ещё бы — хороший секс лучше любого снотворного. Которое, кстати, старика совсем не берет — проверено лично.

— Извините, стейка сегодня нет, — говорит официант Баур. — Есть жаркое и мясо по-французски.

Баур — наш человек, из девятого отдела. Если стейка нет в меню, значит, операцию пора сворачивать — приказ начальства. А это совсем не кстати — за Пиночетом стоят большие люди, и только Кортес может выйти на них.

— В прошлый раз у меня после вашего жаркого изжога была, — лениво откидываюсь на спинку стула. Это значит, что флешка всё еще не у меня.

Баур замирает на секунду, но вида не подает.

— Давайте мясо по-французски, — бросаю салфетку на тарелку. — Ты что будешь, Слон? — смотрю на своего надзирателя, одного из преданных псов Пиночета.

Слон хмыкает, изучает меню. Потом, не глядя на официанта, произносит:

— Пельмени. И кофе.

Сверлит меня недоверчивым взглядом. На роже написано — не прочь ещё приложить.

Из-за шлюхи этой чуть последнего здоровья не лишился. После того, как меня нашли в душевой без сознания и без штанов, псы Пиночета принялись выбивать правду. Били, пока не поняли, что сказать мне нечего.

Благо маска выдержала пару ударов по лицу. Иначе лежал бы сейчас трупом в какой-нибудь яме в степи.

А вот ребрам повезло меньше. Как и почкам. Как и печени. Слон силы не жалел. Приложился по полной, гнида. Теперь следит за каждым моим шагом. Пиночету докладывает. Тот залёг в нору под охраной Муры и его людей. Без флешки ему теперь лучше не отсвечивать. Если не китайцы, так свои в расход пустят — вариантов у него немного.

Сука! Как я мог так облажаться?! Год разработки — и всё в пи… коту под хвост. Начальству доложить нечего. Сегодня должны были наручники на Пиночета цеплять, а мне звезду на погоны.

А всё из-за какой-то шлюхи. Млять, как же ловко она меня развела. Дважды.

Вот дурак! Одна и та же девка, два раза! Повелся на мордашку? Увидел её, вылезающую из ковра, и всё — член мозг отключил. Опять.

— Жрать подано, — недовольно бурчит Слон.

Ему нянчится со мной не в кайф. Пельмени свои молотит и сверлит взглядом, кричащим «я тебя насквозь вижу и если надо будет, в такие же пельмени закатаю». Для него у***ь человека — раз плюнуть. Или пельмень в рот закинуть. Проглотит и не подавится.

Пока я во оперативке искать шлюху по своими канал невозможно. С капитаном Хамитовой х**н свяжешься, чтобы узнать, почему вместо нее эта маленькая сучка выползла из ковра. И Азалия куда-то пропала, целый день телефон отключен. Это она должна была Хамитову принять, в ковер ее завернуть и Пиночету преподнести. Преподнесла, сука! Я ей за это ещё немалые бабки отстегнул. Походу в бега пустилась, услышав, что Пиночет шмон утром в клубе устроил.

Надо как-то Данику передать заказ пробить Саматову Санию Сагадиевну. Хорошо, что заглянул в её сумочку. Хотя не факт, что зачетка не липовая.

— Пойдем, — выдыхаю, вставая из-за стола.

Слон выходит первым из здания. Его массивная фигура отбрасывает тень на асфальт.

Тихо вокруг. Слишком тихо.

Интуиция подсказывает, что часы мои и Слона сочтены. В воздухе витает запах смерти. Она рядом. Я её чувствую.

Мы спускаемся по ступенькам, и в этот момент раздаётся рёв двигателя. Из-за угла вылетает чёрный внедорожник с тонированными стёклами.

Резко тормозит.

Время будто замедляется.

— В укрытие! — кричу я.

Но уже поздно.

Окна машины опускаются.

Стволы автоматов высовываются наружу.

Оглушительная очередь разрывает тишину.

Пули вгрызаются в стены, бьют по стеклам ресторана, рикошетом отлетают от ступенек.

Слон падает первым. Тело разрывает свинцом.

Потом я ловлю свои пять миллиметров.

Одна. Вторая. Третья — в сердце.

Шансов выжить нет.

Камнем падаю на холодный асфальт.

Прямо в лужу крови Слона.

Последним что вижу, прежде чем умереть — это его глаза.

На них запечатлен ужас от встречи со смертью.

Слон умер.

Кортес тоже.

****

Сания

Все паблики пестрят новостью о перестрелке перед рестораном Парадиз, который находится прямо под нашим домом. Я, погружённая в своё глубокое горе, оплакивая чистоту и непорочность собственного рта, даже не обратила внимания на эти хлопки. Ведь детвора каждый день играет с хлопушками.

Бабушка вздыхает от ужаса — что творится среди бела дня! Родители звонят, беспокоятся, не попали ли мы случайно под пули. Папа грозится завтра же выехать и забрать меня в часть.

А я… Я жалею, что не оказалась там в этот момент. С удовольствием бы поймала пулю. Жить не хочется после того, что случилось прошлой ночью. Чувствую себя грязной. И не отмыться уже никогда.

За окном вечер, а я всё лежу, уставившись в потолок. Только когда бабушка заглядывает в комнату, притворяюсь, что сплю.

Я не знаю, что делать, чтобы простить себя и перестать ненавидеть. Я не могу покончить с собой — это убьёт моих родителей. Но и жить дальше, будто ничего не случилось, тоже не могу. Как мне научиться жить с этим? Я не заслуживаю ничего хорошего в этой жизни. Не заслуживаю своих родителей, сестру, бабушку. Они любят меня. А я? Я их опозорила. Даже представить страшно, что будет, если они когда-нибудь об этом узнают.

Папа, наверное, возьмёт табельное оружие, застрелит меня, а потом сам покончит с собой. Был уже такой случай: офицер отдыхал с друзьями, вызвали проституток, и среди них оказалась его дочь. Мужчина прямо там, на месте, застрелил её, а потом себя.

Руки холодеют от этой картины в голове. Но я же ведь мазахистка — лежу и дальше себе представляю:

Мама не переживёт смерть папы. Она слишком сильно его любит. Умрёт от разрыва сердца.

Разия возненавидит меня, за то что я погубила родителей, оставив её сиротой, и вычеркнет меня из своей памяти.

Ну и бабушка, тоже — навряд ли переживет смерть единственной дочери. И зятя. Хотя зятя, скорее всего, переживет. Она не очень его любит. Считает, что он погубил карьеру балерины её дочери и превратил деградирующую домохозяйку.

Родственники, наверное, на безымянном кладбище похоронят меня и даже надгробного камня не поставят. Ведь я — позор рода.

— Сания, что с тобой? — бабушкин голос застает меня врасплох. — Ты что-то мне не нравишься.

Я медленно приподнимаюсь, тянусь к ней, как к спасению. Хочется прижаться, разреветься, выплеснуть всё, что рвёт меня изнутри.

Но язык не поворачивается.

Не могу.

И всё же…

— Аже… — всхлипываю.

Бабушка настораживается, кладёт тёплую ладонь мне на спину.

— Санек, что случилось?

— Аже… научи меня молиться…

Я сама не понимаю, почему прошу именно об этом.

Может быть, потому что верю: бабушка читает намаз, и поэтому с ней ничего плохого не случается.

— Конечно, научу, родная. Но что тебя тревожит?

— Ничего, — шепчу я, снова всхлипывая. — Просто страшный сон приснился…

Бабушка гладит меня по спине, утешает, шепчет добрые слова.

— Не бойся, всё будет хорошо. Аллах защитит нас от зла. Я каждый день молю Его об этом.

Плохо, значит, молишь, бабушка… Ведь зло уже случилось со мной.

— Запомни, девочка моя, — говорит она ласково, — всё хорошее от Аллаха, а всё плохое — от нас самих.

Я замираю.

— От нас самих? — переспрашиваю, и сердце снова сжимается.

— Да.

Бабушка смотрит на меня с такой любовью, что боль становится нестерпимой.

— Поэтому с тобой ничего плохого не случится. Ты ведь и мухи не обидишь. Ничего плохого не делаешь. Совсем чистая, безгрешная…

— А-а-а…

Я больше не выдерживаю. Разрываюсь в истерике, прижимаюсь к ней, рыдаю, вцепившись в её одежду.

Чистая? Безгрешная?

Я — грязная. Порочная.

И мне никогда не очиститься.

— Ну что ты, что ты, — гладит меня бабушка. — Всё будет хорошо.

Я глотаю слёзы, пытаюсь успокоиться.

— Я ведь непослушная. Папа всегда жалуется, что я капризная и упрямая. Разия меня врединой называет, а мама — строптивой и қырсық (упрямая), — перечисляю все свои “титулы” и вдруг осознаю: вот он, корень всех моих бед. Причина моих проблем — я сама.

С детства доставляла хлопот родителям. Особенно папе. В младших классах дралась с девчонками, в старших — из-за меня уже дрались мальчишки-одноклассники. А ещё его солдатики… тоже дрались.

И главное, я ведь ничего такого не делала! Ни с кем не заигрывала, разве что в шутку — и то сразу отшивала, смеялась над бедными влюблёнными солдатиками. Дурачила их.

Теперь жизнь посмеялась надо мной.

Неприступная Сания сосала…

— А-а-а! — захлёбываясь рыданиями, прижимаюсь к груди бабушки, судорожно сжимаю живот от тошноты.

— Да что с тобой?

— Сон опять вспомнила… — бормочу сквозь слёзы. — И живот болит от месячных.

— Замуж тебе пора, дочка, — аже улыбается так добродушно, так нежно, что на душе становится теплее. Но её слова обрушиваются на меня тяжелее, чем камни.

Кто теперь меня замуж возьмёт?

Я не имею морального права выходить замуж и обманывать мужа. Он будет думать, что его невеста чиста и невинна, а я…

А если папа всё же решит выдать меня замуж?

Я поклялась, что буду его слушаться. Что сделаю всё, что он скажет. Я молила Всевышнего сохранить мою девственность. Он сохранил. Теперь я не могу нарушить свою клятву.

Капец. Надо было больше конкретики добавить в молитву.

Ладно, слава Богу, о замужестве пока речи нет. Но есть другие данные обещания. Придётся забить на журналистские расследования. Фиговый из меня корреспондент. Стану дипломатом. Обещаю: больше никаких статей. Пусть отдел по борьбе с наркотиками занимается этим. Это их работа, им за это зарплату платят.

Настроение чуть приподнялось. Бабушка смогла меня немного успокоить. Она считает меня немного наивной, но порядочной. А порядочность — это главное.

Даже если всё случившееся произошло по моей глупости, я этого не хотела.

— Пойдём чай пить, — аже скидывает с меня плед. — Ты целый день ничего не ела. Нельзя так!

— Пойдём, — только сейчас чувствую, как желудок сводит от голода. Но боюсь, что в рот всё равно ничего не полезет.

Заставляю себя сделать глоток. Горячий чай обжигает, но я даже не морщусь. Пытаюсь не думать. Закрываю глаза, открываю.

Бесполезно.

Перед глазами всё равно — оно. Писюнище.

И в голове звучит только одно имя: Кортес.

— Полиции удалось установить личности жертв сегодняшней перестрелки, — вещает голос из телевизора. — Убитыми оказались Рашид Галимов, известный в криминальном мире как Слон, и Арман Картаев, более известный как Кортес.

Я давлюсь чаем.

Горячая жидкость обжигает горло, но я даже не сразу это осознаю — дыхание перехватывает, кашель сдавливает грудь. В ушах шумит.

Голова идёт кругом.

Я задыхаюсь, цепляюсь за край стола.

Бабушка встревоженно вскакивает, хлопает меня по спине, её глаза полны ужаса.

— Ты что, дочка? Может, скорую вызвать?

— Не надо, аже, — хриплю, пытаясь взять себя в руки. — Сейчас пройдёт.

Откашливаюсь, пытаюсь прийти в себя.

Пытаюсь осознать услышанное.

Осознаю.

Сила мысли — великая сила.

Как говорит бабушка: Всевышний скор в расчёте.

Божественная кара настигла его.

И нигде-нибудь, а прямо перед моим домом.

Жаль, что я этого не видела.

Хотя…

Я не понимаю, что чувствую, узнав о смерти Кортеса.

Когда я говорила: «Сдохни, Кортес!» — я не желала ему смерти.

Честно.

Я ведь не такая кровожадная, чтобы желать человеку, чей писюн побывал у меня во рту, быстрой смерти.

Нет.

Он должен был умирать долго и мучительно.

******

Дорогие мои девочки, очень приочень жду от вас обратной связи.